Глава I

I – А поворотись‑ка, сын!

Гьанивехун сверея, вас!

Экой ты смешной какой!

Дур тамашалъи щиб!

Что это на вас за поповские подрясники?

Гьал щал нужеда тӏад ретӏарал кашишасул гӏабаби гӏадалжал?

И эдак все ходят в академии? – Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.

Гьадинал жалги тӏад ретӏунищ академиялда киналго рукӏунел? – Гьединал рагӏабиги абулаго вахъана херав Бульба жиндир Киевалъул бурсаялда цӏалулевги вукӏун, инсул рокъове вусарав кӏиявго васасде данде.

Сыновья его только что слезли с коней.

Гьасул васал гьаб параялъ рештӏун рукӏана чуяздаса.

Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы.

Гьал рукӏана гьанжего гьанже къватӏире риччарал семинаристал гӏадин, жиги гъоркьан берал речӏчӏаризарулев кӏиго ярагьунев, залимав гӏолохъанчи.

Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва.

Щулиял, сахлъи цӏубарал гьезул гьомерал жиги нус хъвачӏеб, хӏули гӏадаб цӏияб расул цӏун рукӏана.

Они были очень смущены таким приемом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю. – Стойте, стойте!

Инсул рагӏабаз гьал цӏакъ нечезарун рукӏана, гьелъ гьал рагъаричӏого гӏодоре бералги руссинарун чӏун рукӏана. – ЧӀая, чӏая!

Дайте мне разглядеть вас хорошенько, – продолжал он, поворачивая их, – какие же длинные на вас свитки !

Цо дун лъикӏ балагьизе тея нужехъ, – ян абулеб букӏана гьас доре-гьанире васалги сверизарулаго. – Нужер гьал тушлухъазул халалъиго щиб!

Экие свитки!

Вабабай, тушлухъазухъ!

Таких свиток еще и на свете не было.

Дуньялалдаго рукӏун ратиларо жиги гьадинал тушлухъал.

А Свиткой называется верхняя одежда у малороссиян. (Прим.

Нужерго цояв векерун бихьея!

Н.В. Гоголя.) побеги который‑нибудь из вас! я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запутавшися в полы. – Не смейся, не смейся, батьку! – сказал наконец старший из них. !

ХӀатӏазда кунчӏбиги жемун гӏодов кколаришали бихьизе. – Велъанхъуге, велъанхъуге, дада! – ан абуна, ахир, гьазул кӏудиявас. – Балагьея мун гьасул гӏамалалъул кӏодолъиялъухъ!

А отчего ж бы не смеяться? – Да так, хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей‑богу, поколочу! – Ах ты, сякой‑такой сын!

Щайдай дун велъанхъуларев? – Щайго; аллагьасхӏа, мун дир эмен вугониги, велъанхъизе лъугьун тун хадув вухила. – Огь, гьадинав-додинав вас!

Как, батька?.. – сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад. – Смотри ты, какой пышный – Да хоть и батька.

Кин, эмениш вухилев?.. – ан абуна Тарас Бульбаца, гӏажаиблъун цо чанго гали нахъехунги тӏамун. – Эмен вугониги батӏалъи гьечӏо.

За обиду не посмотрю и не уважу никого. – Как же хочешь ты со мною биться? разве на кулаки? – Да уж на чем бы то ни было. – Ну, давай на кулаки! – говорил Тарас Бульба, засучив рукава, – посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

Дун валъаргъунев чи щив вугониги, хал гьабизе гьечӏо, я хӏурмат гьабун тезе гьечӏо. – Кинаб къагӏидаялъ дуе дунгун вагъизе бокьун бугеб? Заруцайиш? – Кинаб къагӏидаялъ букӏаниги, батӏалъи гьечӏо. – Рачӏаха, гьедин батани заруца рагъизин! – ан абуна Тарас Бульбаца, гъуждулги гурун. – Балагьизин цо, заруца вагъиялъулъ кинав чи мун вугевали!

И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая. – Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем спятил с ума! – говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. – Дети приехали домой, больше году их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться! – Да он славно бьется! – говорил Бульба, остановившись. – Ей‑богу, хорошо! – продолжал он, немного оправляясь, – так, хоть бы даже и не пробовать.

Гьедин эменги васги, гӏемераб мехалъ цоцада рихьичӏогоги рукӏун хошбаш гьабиялъул бакӏалда, цин нахъе нахъегӏан къан хад гьабулаго, цин нахъуйги тӏаде-тӏаде рилъун цоцазул хьалбазда, курмузда, мугъазда зарал разе лъугьана. – Вай лъикӏал гӏадамал, талихӏ кьеги, цо балагьея: херав гӏадаллъун вуго! тӏубан гӏакълуго босун буго! – ян абулеб букӏана нуцӏцӏил кӏалтӏа чӏун йикӏарай кьер тӏурай, хӏалакъай ва хӏеренай, жиги жиндирго хириял лъималазда къвал базе щвечӏей эбелалъ. – Лъимал рачӏун руго рокъоре, лъагӏалидасаги цӏикӏкӏун бан буго гьал рихьичӏого, гьасда гьабизе ракӏалде ккараб жо бихьулариш: заруца вагъизе! – Гьавги вагъизе гӏемер цӏакъав вукӏун вуго! – ян абулеб букӏана Бульбаца, чӏезеги чӏун. – Валлагь вуго цӏакъав! – ан абулеб букӏана гьас тӏадеги, тӏад бугеб ретӏел битӏа-бишизабулаго. – ХӀалго бихьичӏебанишин ккезабуна.

Добрый будет козак!

ЦӀакъав козак вукӏина!

Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! – И отец с сыном стали целоваться. – Добре, сынку!

Гьа, гьанже хошгелди дир вас! Рачӏа баизин! – Эменги васги къочаризе лъугьана. – ЦӀакъ лъикӏ, дир вас!

Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай!

Гьеле гьедин, дун гӏадин вухе шив вугониги. ГӀадамасеги мукӏурлъуге!

А все‑таки на тебе смешное убранство: что это за веревка висит?

Амма, кин бугониги тамашаяб ретӏел буго дуда тӏад: гьаб квар щиб гьаниса бехе далун бугеб?

А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? – говорил он, обращаясь к младшему, – что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?  – Вот еще что выдумал! – говорила мать, обнимавшая между тем младшего. – И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца.

Мун, гӏабдал, щай чӏарав реже квералги риччан? – абун абулеб букӏана гьас, гьитӏинасдехун вуссун. – Щай дуца, гьвел тӏинчӏ, дун вухуларев? – Гьанжеги гьасда ракӏалде ккараб жо бихьулиш! – ан абулеб букӏана гьитӏинасда къочарулей йикӏарай эбелалъ. – Ракӏалде ккараб жого бихьулариш гьасда. Васас жиндирго эмен вухулеб гӏадатдай!

Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего‑нибудь, а он заставляет его биться! – Э, да ты мазунчик, как я вижу! – говорил Бульба. – Не слушай, сынку, матери: она – баба, она ничего не знает.

Гьелде ирга щуниш гьанже бугеб: гӏолилаб лъимер, гьадабгонияб нухги тун вачӏун, свакан вугев... (Гьаб лъимадул къогоялдаса цӏикӏкӏун сон гӏумруялъулги букӏана, битӏухъе сажень халалъудаги букӏана). Гьесие гьанже свакги чучун, кванагъаназе къваригӏун буго, гьавин абуни, кьабезе-тӏамизе бокьун! – Огьо, балагьараб мехалъ, мун бабал гурга вугин, кколеб буго дида! – ян абулеб букӏана Бульбаца. – Дуца эбелалъухъ гӏинтӏамуге вас: гьей йиго чӏужугӏадан, гьелда расцин жо лъаларо.

Какая вам нежба?

Кинаб реэди нужее букӏине кколеб?

Ваша нежба – чистое поле да добрый конь: вот ваша нежба!

Нужее бугеб реэди буго бацӏцӏадаб авлахъ ва ярагьунеб чу: гьеле нужее реэди!

А видите вот эту саблю? вот ваша матерь!

Гьаб хвалчен бихьулиш нужеда? – гьале, гьаб буго нужер эбел!

Это все дрянь, чем набивают головы ваши; и академия, и все те книжки, буквари, и философия – все это ка зна що, я плевать на все это! – Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. – А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю на Запорожье.

Нужеда малъулеб щинаб жо гьадингосеб чӏанда буго: нужер гьеб академияги, нужер гьел тӏолго книжкабиги, букваралги, философияги, гьеб нужер бутӏрулъе бугӏулеб щинабжо, гьеб кинабго щибалицин лъалареб жо буго, дица гьеб кинабго жо малъицин гьабуларо!.. – Гьениб Бульбаца тӏехьалда хъвазецин бегьулареб рагӏи гьоркьобе речӏчӏизабуна. – Бищунго лъикӏаб букӏина, гьаб тӏаде бачӏунеб анкьида дица нуж Запорожьялде ритӏани.

Вот где наука так наука! Там вам школа; там только наберетесь разуму. – И всего только одну неделю быть им дома? – говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать. – И погулять им, бедным, не удастся; не удастся и дому родного узнать, и мне не удастся наглядеться на них! – Полно, полно выть, старуха!

Гьеле, гьенибин доб гӏелму бугеб, гӏелмуйин абураб мехалъ гӏелмуйиш, гьеб! Доба буго нужее школа; доба гурони гӏураб гӏакълу-лъай щвеларо нужее. – Цохӏого цо анкьицайиш гьал гьанже рокъор рукӏине ругелго? – ян абулеб букӏана, магӏил цӏун бералгун, хӏалакъай херай эбелалъ, гӏадан гурхӏулеб куцалда. – Кеп-рахӏат гьабизего щвеларо гури гьал гъаримазе; эбел-инсул рукъ лъазегӏангицин хутӏизехъинел гьечӏо, балагьун дир бер гӏорцӏизегӏанцин хутӏизехъинел гьечӏо. – ГӀелин, гӏелин, херай, рурударай!

Козак не на то, чтобы возиться с бабами.

Козак руччабазулгун квалквалев вукӏине гурев вугев.

Ты бы спрятала их обоих себе под юбку, да и сидела бы на них, как на куриных яйцах.

Мунни дурго юбкаялде гъоркье гьелги рачун, ханазда тӏад гӏанкӏу гӏадин чӏун йикӏинеги нахъе къалароан.

Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол все, что есть.

Йилълъа, йилълъа нахъе, хех столалда тӏад дур бугеб щинаб жо лъея нижее.

Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков ; тащи нам всего барана, козу давай, меды сорокалетние!

Хъохъанчадал-мохъанчадал, пуршаби-муршаби ва цойгидал гьуэнал жалги нижее хӏажат гьечӏо; цадахъго куй лъе нижеда цебе, цӏцӏе лъе, кӏикъого сон бараб чагъир лъе!

Да горелки побольше, не с выдумками горелки, не с изюмом и всякими вытребеньками , а чистой, пенной горелки, чтобы играла и шипела как бешеная.

КӀванагӏан цӏикӏкӏун гӏаракъи, гӏаракъиги кишмишниги, щиб щибниги жубараб гуреб, бацӏцӏадаб букӏине ккела, тӏад полопги бан, тӏурараб жо гӏадин чурчудулеб, басандулеб гӏаракъи букӏине ккела.

Бульба повел сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки‑прислужницы в червонных монистах, прибиравшие комнаты.

Бульбаца васал рукъоре жанире рачана, гьаниса къватӏире, рукъ бакӏа-бахарулел рукӏарал, багӏарал маржаналги рарай кӏиго берцинай хъулухъ гьабулей яс кӏанцӏун ячӏана.

Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потому долго закрываться от сильного стыда рукавом.

Бихьулеб букӏахе, гьел хӏинкъун ругоан, лъиениги мукӏурлъизе бокьулареб букӏарал панасул васал рачӏиналдаса, ялъуни, бихьинчи вихьидал гьаракьги гьабун, турхьан кӏанцӏунги ун, цинги гӏемер нечеялъ гордил къвалица гьумерги бахчун, гьадинго жидерго ручабазул гӏадат цӏунизе бокьун букӏун батизе буго гьезие.

Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся более на Украйне бородатыми старцами‑слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа; во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украйне за унию.

Сверун халкъги бакӏарун, гӏисинаб бакъаналъ бандурги кӏутӏун, халатал мугжузул херал ва беццал кочӏохъабаз Украиналда некӏо ахӏулел рукӏун, тарал халкъалъул кучӏдузулъ бицухъе, Украиналда униялде данде рагъизе ва къеркьезе байбихьараб доб рагъулаб, захӏматаб заманалъул къагӏидаялъ къачӏан бугоан рукъ.

Все было чисто, вымазано цветной глиною.

Кинабго жо бацӏцӏадго, батӏаяб кьералъул хӏатӏуца: бохьун бугоан.

На стенах – сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами.

Къадада ран хулчби, цӏалал, мокъокъал кколел гьинал, чугӏби кколел гьинал ва тункӏал, гӏажаибго гьабураб, тумакӏул хер балеб лълъар, чода балеб меседил чӏолохъжо, гӏарцуца къачӏараб хӏатӏихьен бугоан.

Окна в светлице были маленькие, с круглыми тусклыми стеклами, какие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло.

Рукъалъул гордал некӏсиял килисабазул ратулел гӏадал канлъукъал гургинал цӏур дулгун гӏисинал жал ругоан, добе-гьанибе цвизе бегьулеб цӏерги добегӏан цун гурони балагьун жо бихьулароан гьездасан.

Вокруг окон и дверей были красные отводы.

Гордал ва нуцӏби сверун багӏарал отводал ругоан.

На полках по углам стояли кувшины, бутыли и фляжки зеленого и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, черкесской, зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями, через третьи и четвертые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена.

Букӏналъ ругел тахчабазда лъун гӏурчинаб ва хъахӏилаб цӏорол сурахӏаби, шушби ва фляжкаби ругоан. Бульбал рокъоре чанги батӏи-батӏиял нухаз щварал, гъоб бахӏарчилъиялъул заманалъ цӏакъго гӏадатлъун билълъараб жолъун бугеб лъабабилеб ва ункъабилеб кодосан тирун щварал, Венециялда, Турциялда, чергесазул дора гьарурал, гӏарац бекьарал батӏи-батӏиял стакаби, батӏи-батӏияб тайпаялъул месед бекьарал чаркаби ругоан.

Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами, – все это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время; приходившим по-тому, что у них не было еще коней, и потому, что не в обычае было позволять школярам ездить верхом.

ТӀолабго рукъ сверун макърал скамейкаби ругоан, кӏалалъ суратазда гъоркь рекъезабун лъураб залимаб стол бугоан; гӏемерал картӏал, тахчаби, кӏичӏалабазул цӏураб тӏад кьер-кьераб чини рекъараб гӏебаб печь бугоан. Гьаб кинабго жо, щибаб каникулалъул заманалъ рукъоре лъелго рачӏунел рукӏарал кӏиявго бахӏарчиясда цӏакъ лъай-хъвай бугеб жо букӏана; гьал лъелго рачӏиналъе гӏилла букӏана гьазул жиги чуял рукӏунгутӏи, цоги школалда цӏалулезе чода рекӏун хьвадизе ихтияр кьолеб гӏадат букӏинчӏо.

У них были только длинные чубы, за которые мог выдрать их всякий козак, носивший оружие.

Ярагъ тӏад барав бокьарав козакас ккун цӏацӏцӏазе бегьулеб кар букӏана гьезул бугеб жого.

Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.

Школаги лъугӏизабун къватӏире гьел рахъун хадуб битӏана Бульбаца гьезие жиндирго илхъидулъа кӏиго барти.

Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы!

Васал рачӏиналъул хӏурмат гьабун Бульбаца тӏолго нусилбутӏрулги полкалъул рукъов вугев щинав хӏакимги ахӏеян буюрана; гьедин гьезул кӏигоявги цевегосев жин­дирго гьудул есаул Дмитро Товкачги вачӏараб мехалъ, гьас гьал васал гьагъаб параялъ гьадинги абун, рихьизаруна: «Гьале, балагьун бихьея, кинал бахӏарзал ругелали!

На Сечь их скоро пошлю».

Сечалде ритӏила хехабго заманалда жаниб».

Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь. – Ну ж, паны‑браты, садись всякий, где кому лучше, за стол.

Гьалбадерица Бульбадаги кӏиявго васасдаги баркана, цӏакъ лъикӏаб хӏалтӏи гьабизехъинаб бугин нужеца ва гӏолохъанчиясе Запорожьялъул Сечалда гӏадаб лъикӏаб гӏелму букӏине рес гьечӏебанги абуна. – Гьаха, панал вацал, щивас столалда нахъа жинди-жиндие бокьа-бокьараб бакӏ кквея.

Ну, сынки! прежде всего выпьем горелки! – так говорил Бульба. – Боже, благослови!

Гьаха, васал! ТӀоцебе нилъеца гӏаракъи гьекъезин, – абун абулеб букӏана Бульбаца. – Аллагьас талихӏ кьеги!

Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий!

Сахлъи кьеги, васал: дуеги Остап, дуеги Андрий!

Дай же боже, чтоб вы на войне всегда были удачливы!

Аллагьас нуж рагъда кидаго талихӏ бугеллъун гьареги!

Чтобы бусурменов били, и турков бы били, и татарву били бы; когда и ляхи начнут что против веры нашей чинить, то и ляхов бы били!

Нужее христиан диналда гьечӏев щинав чи гъуризе талихӏ кьеги, туркал гъуризеги, татарал гъуризеги талихӏ кьеги; цощинал ляхалги нилъер диналде данде къеркьезе лъугьани, гьел ляхал гъуризеги талихӏ кьеги!

Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горелка?

Гьа, кквей дурго чарка; гьа, цӏакъаб гьечӏишха гӏаракъи?

А как по‑латыни горелка?

Латынь мацӏалда щибин абулеб гӏаракъиялда?

То‑то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка.

Гьеле, дир вас, гӏабдалзабийин гъол латынал рукӏарал: гъозда дунялалда гӏаракъи букӏинцин лъалеб букӏинчӏо.

Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал?

Дов латыналъ кучӏдул хъвалев вукӏарасда цӏар щиб чӏоро?

Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?

Дида хъвай цӏали гьедагӏан цӏакъ лъаларо, гьелъин дида гьев лъаларев: Гораций гуребиш досда цӏар?

«Вишь, какой батько! – подумал про себя старший сын, Остап, – все старый, собака, знает, а еще и прикидывается». – Я думаю, архимандрит не давал вам и понюхать горелки, – продолжал Тарас. – А признайтесь, сынки, крепко стегали вас березовыми и свежим вишняком по спине и по всему, что ни есть у козака?

«Балагьея цо инсухъ! – ан ракӏалде ккана кӏудияв вас Остапида. – Кинабго жо лъалеб буго херав гьведа, бугониги бихьулариш лъалареб ххвел гьабулев». – Дида ракӏалде ккола архимандритас нужеда гӏаракъидул махӏ сунтӏизецин толеб букӏун батиларо, – ян гаргалев вукӏана Тарас. – Мукӏурлъун бихьея цо, васал, нуж лъикӏ рацӏунел рукӏинчӏиш дора чӏегӏермахил ва цӏияб жагадул хьопаз мугъзалъан гӏебеде ва киса-кибеги козакасул бугеб щинаб бакӏалдаса гӏебеде?

А может, так как вы сделались уже слишком разумные, так, может, и плетюганами пороли?

Нуж цӏакъго гӏакълу бугеллъунги рукӏун, нуж цощинаб цӏалазгицин роркьулел рукӏинчӏищ?

Чай, не только по субботам, а доставалось и в середу и в четверги? – Нечего, батько, вспоминать, что было, – отвечал хладнокровно Остап, – что было, то прошло! – Пусть теперь попробует! – сказал Андрий. – Пускай только теперь кто‑нибудь зацепит.

Шамат къо рикӏун щаяли гурин щибаб арбагӏ къоялъги, щибаб хамиз къоялъгицин гурищ нужее бутӏа щолеб букӏараб? – Щай гурин, эмен, нилъее гьеб араб-тараб жо ракӏалде щвезабун, – абун жаваб гьабулеб букӏана гӏодове виччан Остапица: – Цебе лъугьараб жо, араб жо! – Гьанже квер хъван бихьеабе цо! – ян абуна Андрияс. – Гьанже квер хъван бихьеабе щивниги чияс.

Вот пусть только подвернется теперь какая‑нибудь татарва, будет знать она, что за вещь козацкая сабля! – Добре, сынку! ей‑богу, добре!

Гьанже ко­дове щвезе те цо кинав вугониги татарав, гьеб мехалъ лъазе буго гьесда, козакасул хвалчен щиб жояли! – ЦӀакъ лазат, дир вас! Валлагь, цӏакъ лазат!

Да когда на то пошло, то и я с вами еду! ей‑богу, еду!

Гьеб гьедин бугелдаса нахъе, дунги вилълъина нужеда цадахъ! Аллагьасхӏа вилълъина!

Какого дьявола мне здесь ждать?

Щиб шайтӏаналъухъ балагьун чӏелев дун гьанив?

Чтоб я стал гречкосеем, домоводом, глядеть за овцами да за свиньями да бабиться с женой?

Хурухъанлъун, рукъалъул иш гьабулев чилъун лъугьинейиш, гӏиялги хьихьун, болъоналги хьихьун, чӏужуялъе хӏелхӏелев вукӏинейиш?

Да пропади она: я козак, не хочу!

У, хваабе гьей: дун козак вуго, бакьангуро!

Так что же, что нет войны?

Щиб, рагъ гьечӏогойиш?

Я так поеду с вами на Запорожье, погулять.

Дун гьадинго вачӏина Запорожьялде нужеда цадахъ, хьвадизе кепалъего вачӏина.

Ей‑богу, поеду! – И старый Бульба мало‑помалу горячился, горячился, наконец рассердился совсем, встал из‑за стола и, приосанившись, топнул ногою. – Затра же едем!

Аллагьасхӏа, вачӏина! – Гьединги абулаго херав Бульба дагь-дагьккун гьалаглъулевго гьалаглъулев вукӏана, ахир, цинги тӏубан ццинги бахъун, столалда нахъа гӏодовчӏаралъусаги вахъун, чӏухӏунги чӏун, гьес дваргъан гӏодоб хӏетӏе кьабуна. – Метерго рилъина нилълъ!

Зачем откладывать!

Нахъе тӏамулеб щибизе?

Какого врага мы можем здесь высидеть?

Кинав тушман вачӏинегӏан нилъ гьанир гӏодорчӏун рукӏунел?

На что нам эта хата?

Гьаб рукъ щиб гьабизе нилъее къваригӏун бугеб?

К чему нам все это?

Гьаб кинабго жо щибизе къваригӏараб жо?

На что эти горшки? – Сказавши это, он начал колотить и швырять горшки и фляжки.

Гьал суркӏи щибизе къваригӏарал жал? Гьагъадинги абун гьав суркӏбиниги фляжкабиниги цебе бата-батараб гъуризе ва хьвагӏезе лъугьана.

Бедная старушка, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лавке.

Жиндир росасул гьадинал хӏалтӏабазде некӏого ругьунай гъаримай кӏодо, бакӏида тӏад гӏодойчӏовухъе, пашманго балагьун чӏун йикӏана.

Она не смела ничего говорить; но услыша о таком страшном для нее решении, она не могла удержаться от слез; взглянула на детей своих, с которыми угрожала ей такая скорая разлука, – и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести, которая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.

Щибниги жо абизе кӏвечӏого чӏун йикӏана гьай; амма росасул доб, жиндие балагьаб, хӏукму рагӏун тун хадуб гьалда магӏу кквезе кӏвечӏо; гьадагӏан хехго жиндаса ратӏалъизехъинел ругел лъималазухъ балагьана гьай – гьеб мехалъ гьелъул беразда ва щулаго данде къарал кӏутӏбузда пархелеб бугеб гьалъулъ бугеб сихӏ къотӏараб ургъалил кутакалъул бицине лъидаго хӏал кӏвелароан.

Бульба был упрям страшно.

Бульба квеш гӏамал мекъав чи вукӏана.

Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый ХV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество – широкая, разгульная замашка русской природы, – и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).

Гьев вукӏана захӏматаб XV векалда рашдал гочарун рукӏунел рукӏарал Европаялъул гьаб букӏнилъ гурони рукӏине рес гьечӏел гӏадамазул хасияталъул цо чи; гьеб букӏана, жидер князьзабазги реххун тараб, тӏолго югалъулаб некӏсияб Россия вахӏшиял монголал тӏаде кӏанцӏун чӏанчӏобого гьабураб, цӏа гъун бухӏун рахъу лъугьинабураб заман; жив чӏолев рукъалдаса, къаялдаса махӏрумлъиялъ инсан цӏакълъараб заман; цӏа рекӏун рухӏулел ругел росабазда, квеш ва даим хӏинкъи кьолел мадугьалзабазда данд битӏун къайги чӏван гьезда бадиве валагьизе ругьунлъараб, дунялалда хӏинкъиго букӏунебишан абураб жо кӏочонтараб заман; некӏо ракълиде буссун букӏараб славяназул хӏалалда кьалул цӏаги рекӏун козаклъи баккараб заман букӏана гьеб; гьеб козаклъиян абуни гӏурус тӏабигӏаталъул гӏатӏидаб, гӏурхъи гьечӏеб аваданлъиялъул хасият загьирлъи букӏана; гӏурул аххалъабазда, рахеназда, гӏурул рагӏаллъабазул бищун лъикӏа-лъикӏал бакӏазда щущан инсанасда хӏисабго лъалареб къадаралъул козаказ цӏураб заман букӏана гьеб; гьезул хӏинкъи гьечӏел гьудул-гьалмагъзабаз гьезул къадар лъазе бокьарав хункарасе гьадинаб жаваб кьезе рес букӏана: «Лъида гьел лъалел! тӏолго авлахъалго щущан цӏун руго гьел: гохӏ рикӏкӏун козакав вуго нижер гьанив» абун.

Это было, точно, необыкновенное явленье русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед.

Абухъего гьеб гӏурусазул гучалъул гӏажаибаб гӏаламат букӏана: халкъалъул каранзулъа балагьазул цӏагӏелалъ къватӏибе реххун букӏана гьеб.

Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями и ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников.

Некӏо рукӏарал, князьзабазда гьоркьор рикьарал ракьазул бакӏалда, гьаби хьихьулел чагӏазул ва чанахъабазул цӏурал гӏисинал шагьаразул бакӏалда, цоцалъ къеркьолел ва дагӏбадулел рукӏунел рукӏарал ва шагьаразул дармида рукӏунел рукӏарал гӏисинал князьзабазул бакӏалда, чияе квеш хӏинкъи кьолел, ва чиядасан бачӏунеб хӏинкъиялъ гьединго христианиял гурел вахӏшияздехун бугеб рокьукълъиялъ цолъарал росаби, куренал ва околицаби лъугьунел рукӏана.

Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть.

Гьезул гьеб даимаб къеркьеялъ ва рахӏат тараб гӏумруялъ Европа жиб кӏалагъоркье буссинабизе букӏараб гьеб хӏаракаталдаса хвассар гьаби историялдасан киназдаго баянго лъалеб жо буго.

Короли польские, очутившиеся, наместо удельных князей, властителями сих пространных земель, хотя отдаленными и слабыми, поняли значенье козаков и выгоды таковой бранной сторожевой жизни.

Рикӏкӏадасел ва къадарал ругониги гьал гӏатӏидал ракьазул бетӏергьабильун князьзабазул бакӏазде ккарал поляказул къирарзабазда козаказул къимат ва гьадинаб кьалулаб хал кквеялъулаб гӏумруялъул пайда бичӏчӏана.

Они поощряли их и льстили сему расположению.

Гьез гьел реццулел рукӏана ва гьеб къагӏидаялда чӏейги лъикӏаблъун гьабулеб букӏана.

Под их отдаленною властью гетьманы, избранные из среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи.

Жалго козаказда гьоркьоса рищарал гетманаз гьезул рикӏкӏадегӏанги чӏун гьабулеб ихтияралдалъун, околицал ва куренал полказде ва низамияб къагӏидаялда гӏуцӏарал округазде руссинаруна.

Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы от короля, – и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы.

Низамалда гӏуцӏараб аскар букӏинчӏо гьеб, гьеб лъиданиги бихьилароан; амма рагъ ккун ва гӏаммаб рагъари ккун тун хадуб микьго къоялдаса нахъе бахъичӏого щивав чи жив бетӏергьанаб чу-ярагъгун вачӏинчӏого рес букӏинчӏо; гьесие гьелъухъ кьолеб мухьги букӏана къирарасул рахъалдасан бачӏунеб цохӏого цо месед; кӏиго анкьида жаниб гьеб къагӏидаялъ данделъулеб аскар, солдат бакӏарун гӏуцӏулеб бокьараб аскаралдаса цӏикӏкӏараб кколеб букӏана.

Кончился поход – воин уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил пиво и был вольный козак.

Рагъ лъугӏанищ, – рагъухъан Днепралъул рагӏаллъабазде, хурдузде ва мегъазде унаан, ччугӏа кквезе лъугьунаан, дармиде валаан, пиво гьабизе жовалаан, ва жиндие бокьухъе вукӏунев козаклъун лъугьунаан.

Современные иноземцы дивились тогда справедливо необыкновенным способностям его.

Къватӏисел улкабазул доб заманалъул гӏадамаз гьезул гӏажаибал пагьму-гьунаразде тамашалъи гьабулеб букӏана.

Не было ремесла, которого бы не знал козак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и, в прибавку к тому, гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский, – все это было ему по плечу.

Козакасда лъалареб махшел букӏинчӏо: гӏаракъи бахъиги, гьоко гьабиги, туманкӏул ххер гьабиги, маххукъебелъи дандебайги, гьеб маххукъебелъи гьабиги, гьелда тӏаде жоялъе гӏорхъодаса ворчӏараб куцалда цо гӏурус чиясухъа бажарараб куцалда кеп гьаби ва гьекъолдиги, – гьаб кинабго жоялъе гьунар букӏана гьесул.

Кроме рейстровых козаков , считавших обязанностью являться во время войны, можно было во всякое время, в случае : стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям всех сел и местечек и прокричать во весь голос, ставши на телегу: «Эй вы, пивники, броварники большой потребности, набрать целые толпы охочекомонных ! полно вам пиво варить, да валяться по запечьям, да кормить своим жирным телом мух!

Рагъул заманалъ рачӏине тӏадал, таптаралда хъварал, козаказдаса батӏа, цо щинаб кӏудияб къваригӏел ккани бокьун рачӏунезул тӏуранго къукъаби данде гьаризе бегьулеб букӏана: гьел данде гьаризе ккани тӏолго росабазул ва местечкабазул, байдабазда ва базаразда есаулаз бугеб гьечӏеб гьаракьалъ гьаказда тӏадеги рахун гьадин ахӏани гӏолеб букӏана: «Ле, гьекъолдухъаби! гӏелин гьекъел гьабурабги, гӏебеде регун чӏаралги, кьарияб черх тӏутӏазда квинабурабги!

Ступайте славы рыцарской и чести добиваться!

Рахъа рагъухъанлъиялъул яхӏгун цӏар бахъизе!

Вы, плугари, гречкосеи, овцепасы, баболюбы! полно вам за плугом ходить, да пачкатъ в земле свои желтые чеботы, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую!

Ле, кутнахъаби, хурухъаби, гӏияхъаби, къватӏухъаби! гӏелин кутнада хадур рилълъун тӏогьилал хьитал ракьуца чорок гьарурал ва руччабазухъе хьвадун рагъулаб хӏал чучизабураб!

Пора доставать козацкой славы!»

Козакасул букӏине кколеб цӏар бахъинабизе заман щвана!»

И слова эти были как искры, падавшие на сухое дерево.

Бакъвараб цӏуладе тӏаде кколеб цӏадул тӏириялъул хӏисаб букӏана гьел рагӏабазул.

Пахарь ломал свой плуг, бровари и пивовары кидали свои кади и разбивали бочки, ремесленник и торгаш посылал к черту и ремесло и лавку, бил горшки в доме. И все, что ни было, садилось на коня.

Гьеб мехалъ кутнахъабаз кутаби гъурулаан, гьекъел гьабулелаз чирмаби гӏодоре ралаан ва бочкаби гъурулаан, пишачигун даранчияс жиндир пишагун туканги реххунтолаан, рокъоб бугеб щинаб цӏарагӏ гъурулаан, ва чорхолъ рухӏ бугев шинав чи гьеб мехалъ чода рекӏунаан.

Словом, русский характер получил здесь могучий, широкий размах, дюжую наружность.

ХӀасил, гӏурус чиясе гьаниб жиндир бугеб гучаб, гӏатӏидаб хасият, хӏаталдаса араб буголъи бихьизабизе рес рекъана.

Тарас был один из числа коренных, старых полковников: весь был он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава.

Тарас церегосел кьолболал полковниказул цояв вукӏана: тӏуванго рагъул ахӏиялъе вижарав гӏадав вукӏана гьав, гьасул аслияб хасиятги согӏаб ритӏухълъи букӏана. Доб заманалъ Польшаялъ лъалаго асар гьабулеб букӏана гӏурус дворяназда.

Тогда влияние Польши начинало уже оказываться на русском дворянстве. Многие перенимали уже польские обычаи, заводили роскошь, великолепные прислуги, соколов, ловчих, обеды, дворы.

ГӀемерисез поляказул гӏадатал рилълъинарулел рукӏана, дозул гӏадаб бечелъи-гьарзалъи букӏинабулеб букӏана, чӏухӏараб тайпаялъул хъулухъчагӏи ва рокъортарал чӏезарулел рукӏана, чание лучнул, гьаби, гьалбал ахӏи, дворал дозул гӏадинал чӏезарулел рукӏана.

Тарасу было это не по сердцу.

Гьеб кинабго жо Тарасил рекӏее гӏолеб букӏинчӏо.

Он любил простую жизнь козаков и перессорился с теми из своих товарищей, которые были наклонны к варшавской стороне, называя их холопьями польских панов.

Досие козаказул гӏадатабго гӏумро бокьулеб букӏана, ва жиндирго гьалмагъзабазул, жал Варшавалъул рахъалдехун цӏалездехун дагӏбадун, гьелгун баршун чӏун вукӏунаан, гьезда гьас поляказул паназул лагъзал абун цӏарги тун букӏана.

Вечно неугомонный, он считал себя законным защитником православия.

Кидаго гӏодове вуссун, цо хӏалалда чӏоларев гьас жинцаго живго унго-унгояб законалъул нухалъ христиан дин цӏунарав чилъун рикӏкӏунаан.

Самоуправно входил в села, где только жаловались на притеснения арендаторов и на прибавку новых пошлин с дыма.

Ижарачагӏаз къварилъи гьабунниги, рукъ рикӏун лъолеб харж цӏикӏкӏинабунниги гӏарз баккараб щинаб бакӏалде гьав живго лъикӏав лъугьун унаан.

Сам с своими козаками производил над ними расправу и положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.

Жинцаго жиндирго козакалги рачун ун гьабулаан гьас гьазие тамихӏ ва жиндиего паризаяблъун гьабуна гьас гьаб хадуб рехсараб лъабабго нухалъ хвалчен къватӏибе цӏазе кколебин абураб жо: комиссарзабаз старшинабазе кколеб хӏурмат гьабичӏого, гьезда цере тӏаса тӏагъурги бахъичӏого комиссарал чӏараб мех цо; христиан дин балъаргъун, умумузул закон цӏунуларого лъугьараб мех кӏиго; ахир, тушманзабилъун батӏаяб диналъул чагӏи ва туркал ккараб мех лъабго; гьезде данде христиан дин кӏодо гьабун, гьелъул хӏурматалъе ярагъ бокьараб мехалъ борхизе бегьулеблъун рикӏкӏунаан гьас.

Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!»; как представит их всем старым, закаленным в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве, которое почитал тоже одним из главных достоинств рыцаря. Он сначала хотел было отправить их одних.

Гьанже гьас жинцаго жиндирго рекӏее маслахӏат гьабулеб букӏана, кӏиявго васги вачун Сечалдеги вачӏун гьадин абизе бугин жинцайинги абун: «Гьале, балагьея дица нужее рачун рачӏарал бахӏарзазухъ!» Гьединго гьас, рагъазда лъадарарал киналго церегосел жиндирго гьудулзабазда гьал рихьизаризе ругеб куц, рагъул гӏелмуялъулъ ва рыцарасул лъикӏал хасиятазул цояблъун гьас рикӏунеб гьекъолди-кепалъул гьаз тӏоцере гьаризе ругел гьунаразухъ жив балагьизе вугеб куц рекӏеда ккезабун кеп босулеб букӏана.

Но при виде их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух его, и он на другой же день решился ехать с ними сам, хотя необходимостью этого была одна упрямая воля.

Цин гьасда гьал жалго цохӏо ритӏизе ракӏалде ккун букӏана: амма гьезул цӏубай, лугбузул кӏодолъи, гучал чурхдузул берцинлъи бихьараб мехалъ, гьасул рагъулаб рекӏеда цӏа рекӏана, гьалъ, гьениве ине жиндирго со-гӏаб рекӏее бокьи гурони тӏокӏаб гӏиллаго гьечӏониги нахъеяб къоялъго гьезда цадахъ ине хӏукму гьабуна гьас.

Он уже хлопотал и отдавал приказы, выбирал коней и сбрую для молодых сыновей, наведывался и в конюшни и в амбары, отобрал слуг, которые должны были завтра с ними ехать. Есаулу Товкачу передал свою власть вместе с крепким на-казом явиться сей же час со всем полком, если только он подаст из Сечи какую‑нибудь весть.

Гьев къваригӏараб таралъул тӏалаб гьабизе, буюрухъал кьезе лъугьана, гӏолилал васазе кьалал-матахӏ, чуял рищизе лъугьана, чол бокьазде, амбаразде ваккарана, жидедаго цадахъ ме­тер сапаралде рахъине кколел хъулухъчагӏи рищана, Есаул Товкачихъе кьуна гьас жиндирго ихтияр, гьелдаго цадахъ гьас цӏакъ щулаго тӏад къана гьасда жинца Сечалдасан цощинаб хабар битӏани, гьагъаб параялъ цадахъго полкги бачун кӏанцӏе гьенивеян.

Хотя он был и навеселе и в голове его еще бродил хмель, однако ж не забыл ничего.

Кеплъун вугониги, ботӏролъ жиги гьакълил газал ругониги, гьасда щибниги жо кӏоченчӏо.

Даже отдал приказ напоить коней и всыпать им в ясли крупной и лучшей пшеницы и пришел усталый от своих забот. – Ну, дети, теперь надобно спать, а завтра будем делать то, что бог даст.

ХӀатта чуял гьекъезеги гьарун, гьезда цебе чӏахӏияб, бищараб ролъ бай абунцин буюрана, ва жиндирго тӏалабаз сваказеги свакан вуссана гьав. – Гьа, лъимал, гьанже кьижизе къваригӏун руго нилъ, метерин абуни, аллагьас хъвараб жо гьабила.

Да не стели нам постель!

Нижее босенго тӏамуге!

Нам не нужна постель.

Босен хӏажат гьечӏо нижее.

Мы будем спать на дворе.

Ниж рагьда кьижизе руго.

Ночь еще только что обняла небо, но Бульба всегда ложился рано.

Сардица гьанжего гьанже къвал бан букӏана зобалда, амма Бульба кьижизе кидаго хехго вегулаан.

Он развалился на ковре, накрылся бараньим тулупом, потому что ночной воздух был довольно свеж и потому что Бульба любил укрыться потеплее, когда был дома.

Гьав халичаялда тӏад тирщун ккана, тӏад тӏахьазул тӏимугъги бана, шайин абуни сардил гӏураб квач букӏана, гьединго рукъов вугеб мехалъ тӏад хинго жо базе бокъулаан гьесие. Хехабго заманалда гьасул хъунхъуни бахъана, гьасдаго хадуб цадахъго азбар-къоноялъулго хъунхъуни бахъана.

Он вскоре захрапел, и за ним последовал весь двор; все, что ни лежало в разных его углах, захрапело и запело; прежде всего заснул сторож, потому что более всех напился для приезда паничей.

Гьелъул батӏи-батӏиял букӏналъ бегун бугеб щинаб жо хъунхъудизе ва бакънал рачине лъугьана, тӏоцеве хъаравулги кьижана, щайин абуни гьас панасул васал рачӏиналъул хӏурмат гьабун киназдасаго цӏикӏкӏун гьекъон букӏана. Цохӏо гъаримай эбел йикӏана кьижичӏого чӏарай гӏадан.

Одна бедная мать не спала.

Цоцада аскӏор регун рукӏарал жиндир хириял васазул къаданий кӏусана гьай.

Она приникла к изголовью дорогих сыновей своих, лежавших рядом; она расчесывала гребнем их молодые, небрежно всклоченные кудри и смачивала их слезами; она глядела на них вся, глядела всеми чувствами, вся превратилась в одно зрение и не могла наглядеться.

Гьай, гьоркьоялъ гьазул гӏолохъанаб, рахъ-рахъалде гьаршун чӏун букӏараб кар халей ва магӏица биччизабулей йикӏана. Цадахъго гьалъул черхалъул сан рикӏкӏун балагьулей йикӏана гьай гьазухъ, тӏолго рекӏелъ ругел щинал хӏалаз балагьулей йикӏана, цадахъго черхго берлъун лъугьун букӏана гьалъул, кигӏан балагьаниги гӏорцӏулей йикӏинчӏо.

Она вскормила их собственною грудью, она возрастила, взлелеяла их – и только на один миг видит их перед собою.

Гьалъ гьал жиндирго керен кьун гӏезаруна; гьалъ гьал реэдана, кӏудиял гӏезаруна – гьедин бугониги цохӏо параялъ гурони рихьизехъинел рукӏинчӏо гьалда гьал. «Дир васал!

«Сыны мои, сыны мои милые! что будет с вами? что ждет вас?» – говорила она, и слезы остановились в морщинах, изменивших ее когда‑то прекрасное лицо.

Щибдай нужее лъугьина? Нижеда цебе чӏарабго щибдай» – абун абулеб букӏана гьалъ, ва кидаялиго цӏакъ берцинаб букӏараб гьумер хисизабурал гьормал рукӏкӏалабазулъ чӏолел рукӏана гьелъул магӏил тӏираби.

В самом деле, она была жалка, как всякая женщина того удалого века.

Абухъего, доб бахӏарчилъиялъул векалъул киналго руччабазул гӏадин батӏалъи гьечӏого, гьалъулги гӏадан гурхӏилеб хӏал букӏана.

Она миг только жила любовью, только в первую горячку страсти, в первую горячку юности, – и уже суровый прельститель ее покидал ее для сабли, для товарищей, для бражничества.

Гьелъ цӏакъ дагьаб заманаялъ, гӏашикъаб, гӏоло­хъанаб гӏумруялъул тӏоцебесеб заманаялъ бетӏербахъи гьабуна вокьулевгун цадахъ, ва цинги хъачӏав вокьулес гьей хвалчае гӏоло, гьалмагъзабазе гӏоло, хьвадиялъе гӏоло рехун толаан.

Она видела мужа в год два‑три дня, и потом несколько лет о нем не бывало слуху.

Гьалда рос лъагӏалида жаниб кӏиго, ялъуни лъабго къоялъ вихьулаан, цинги цо чанго соналъ тӏатӏала гьасул хабарго къотӏун хутӏулаан.

Да и когда виделась с ним, когда они жили вместе, что за жизнь ее была?

Гьав вихьараб мехалъ батӏаго, гьесда цадахъ йигеб мехалъ бихьулеб букӏарабищ гьалда лъикӏаб къо, гьебги гӏумруйиш букӏараб?

Она терпела оскорбления, даже побои; она видела из милости только оказываемые ласки, она была какое‑то странное существо в этом сборище безженных рыцарей, на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой.

Къадру гӏодобе гьаби, хӏатта юхигицин хӏехьезе кколаан гьалъ; гьалъие гьабулеб букӏараб реэди жинда гурхӏун гьабулеб букӏин бихьулаан гьалда; бокьухъе гӏумро гьабулеб эркенаб Запорожьялъ жиделъ согӏаб хасият бижизабулеб, гьал лъудби гьечӏел рыцаразул къукъаялда гьоркьой гьай цо кинабалиго гӏажаибаб рижилъун йикӏана.

Молодость без наслаждения мелькнула перед нею, и ее прекрасные свежие щеки и перси без лобзаний отцвели и покрылись преждевременными морщинами.

Рахӏат – кеп босичӏеб гӏумру гьелда цебесан паркъун ана, ва гьелъул берцинал кӏаркьабазул ва кӏутӏбузул къочаричӏого нур свана ва заманго щвелалде рукӏкӏ-рукӏкӏана.

Вся любовь, все чувства, все, что есть нежного и страстного в женщине, все обратилось у ней в одно материнское чувство.

Кинабго рокьи, тӏолго гьалъулъ бугеб рекӏел хӏал, чӏужу-гӏадамалъулъ букӏунеб хӏеренлъи ва хӏасрат гьалъул гьаб кинабго эбелалъулъ букӏунеб цохӏо рекӏел хӏалалде буссун букӏана.

Она с жаром, с страстью, с слезами, как степная чайка, вилась над детьми своими.

Бухӏулаго ургьимесгун, хӏасраталда, магӏил цӏун бералгун, гӏалхол хӏинчӏ гӏадин йикӏана гьай жнндир лъималазда тӏад йигъун хутӏун.

Ее сыновей, ее милых сыновей берут от нее, берут для того, чтобы не увидеть их никогда!

Гьалъул васал, гьалъул хириял васал нахъе рахъулел руго гьалъухъа, – тӏокӏаб киданиги рихьичӏого хутӏизе нахъе рахъулел руго гьа­лъухъа гьал!

Кто знает, может быть, при первой битве татарин срубит им головы и она не будет знать, где лежат брошенные тела их, которые расклюет хищная подорожная птица; а за каждую каплю крови их она отдала бы себя всю.

Лъида лъалеб, тӏоцебе ккараб рагъулъго татарас гьазул бутӏрул къотӏилелниги, чорхол щибаб кесекалъухъ, щибаб бидул тӏанкӏалъухъ рухӏро кьезе гьай хӏадурал гьазул чурхдул гӏалхол нухлулал хӏанчӏаз тӏотӏолаго кире реххун ругелалицин гьалда лъачӏого хутӏилелниги щиб лъалеб.

Рыдая, глядела она им в очи, когда всемогущий сон начинал уже смыкать их, и думала: «Авось либо Бульба, проснувшись, отсрочит денька на два отъезд; может быть, он задумал оттого так скоро ехать, что много выпил».

Сундасаго бергьунеб макьица данде къазе лъугьарал гьезул беразух, гӏодулаго балагьун чӏарай гьалда ракӏалде кколеб букӏана: «Щиб лъалеб, макьидаса ворчӏун тун хадуб Бульбаца сапаралде рахъин цо кӏигогӏаги къоялъ нахъе тӏамилебниги. Щиб лъалеб, гӏемер гьекъараб мехалъ ракӏалде ккун батизеги бегьула гьесда ине».

Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими, густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружавший двор.

Зодил борхалъудасан моцӏроца некӏого гвангъизабун букӏана кьижараб халкъалъул цӏураб азбар, керчал гъутӏби, азбар сверун бугеб чали тӏерхьинабун букӏараб чӏахӏ-хъарахъ.

Она все сидела в головах милых сыновей своих, ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о сне.

Гьайин абуни жиги гӏодойчӏун йикӏана жиндир хириял васазул къаданий, минуталъги бер тӏаса босулеб букӏинчӏо гьалъ гьазда тӏаса, кьижиялъул пикруцин букӏинчӏо гьалъулъ.

Уже кони, чуя рассвет, все полегли на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать, и мало‑помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу.

Рогьине гӏагарлъулеб букӏиналъул махӏ чӏван, чуял киналго гӏурчин харда регун рукӏана, кванайги рехун тун; гъутӏбузул тӏадегӏан ругел тӏанхал шуршузе лъугьана, цинги, дагь-дагь ккун гьеб шуршуриялъул чвахи бищунго гъоркьегӏан ругел тӏанхаздеги щвана.

Она просидела до самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы ночь протянулась как можно дольше.

Канлъи биччазегӏан гӏодойчӏана гьай, щибниги черх чӏунтун, сваканги йикӏинчӏо гьай, кӏванагӏан халалъулебани гьаб сордойин абун букӏана гьалъул ракӏ.

Со степи понеслось звонкое ржание жеребенка; красные полосы ясно сверкнули на небе.

Авлахъалдасан звангъараб гьаракь рагӏана тайидул, зодир багӏарал мухъал баянго кунчӏана.

Бульба вдруг проснулся и вскочил.

Хабар гьечӏого ворчун Бульба, тиршун тӏаде вахъана.

Он очень хорошо помнил все, что приказывал вчера. – Ну, хлопцы, полно спать!

Сон жинца буюрараб щинаб жо цӏакъ лъикӏ ракӏалда бугоан гьасда. – Гьая, гӏолохъаби, гӏелин кьижарал!

Пора, пора!

Жея! Жея!

Напойте коней!

Чуял гьекъезарея!

А где старá? (Так он обыкновенно называл жену свою.) Живее, стара, готовь нам есть: путь лежит великий!

КӀодо кие арай? – (Даим жиндирго чӏужуялда гьас гьадинаб цӏар абулаан). – Жея кӏодо, хех нижее квен хӏадур гьабе, щайин абуни нижеда цебе кӏудияб сапар буго!

Бедная старушка, лишенная последней надежды, уныло поплелась в хату.

ТӀарамагъадесеб хьулги къотӏун, кӏодо пашманго хьвархьвалаго рокъое жаниехун йилълъана.

Между тем как она со слезами готовила все, что нужно к завтраку, Бульба раздавал свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал для детей своих лучшие убранства.

Магӏил бералги цӏун радал квание къваригӏунеб щинаб жо хӏадур гьабулей гьай йикӏаго, Бульба жиндирго буюрухъал рикьулев, чуязул бокьов квалквалев жиндир бищун лъикӏаб къай-матахӏ васазе батӏа гьабулев вукӏана.

Бурсаки вдруг преобразились: на них явились, вместо прежних запачканных сапогов, сафьянные красные, с серебряными подковами; шаровары шириною в Черное море, с тысячью складок и со сборами, перетянулись золотым очкуром ; к очкуру прицеплены были длинные ремешки, с кистями и прочими побрякушками, для трубки.

Бурсакал хабар гьечӏого хисун ккана: чорокал чакмабазул бакӏалда гьазда тӏад ретӏун гъокь гӏарцул тӏукъбиги чӏварал багӏараб лакайдул чакмаял ругоан, меседил кунал рохьабаца къарал, азаргониги рукӏкӏиги бугел ЧӀегӏераб ралъадгӏан гӏебал тӏажал ругоан; тӏаждарохьабазда ран симис бугел чӏалал ругоан, чӏалаздехун рухьун халатал рачлал ва цойгидаб, хъалияналъе къваригӏунеб гӏиси-бикъинаб гӏалагъважа бугоан.

Казакин алого цвета, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные турецкие пистолеты были задвинуты за пояс; сабля брякала по ногам.

ТӀасан ретӏараб чухъа гӏадаб жо бугоан билбагӏараб кьералъул, цӏа гӏадин кенчӏолеб тӏасан накъишазул цӏураб рачелги къан; рачлихъ рахъун тӏад накъиш кӏутӏарал турказул тунчул ругоан; хӏатӏазда тенколаго хулчби ругоан.

Их лица, еще мало загоревшие, казалось, похорошели и побелели; молодые черные усы теперь как‑то ярче оттеняли белизну их и здоровый, мощный цвет юности; они были хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом.

Жиги лъикӏ бакъуца рухӏун рахъинчӏел гьазул гьормал берцинлъун, хъахӏлъундайин кколеб букӏана; гӏолохъанал, чӏегӏерал михъаз гьанже киналиго канчӏго бихьизабулеб букӏана гьезул хъахӏлъи ва гӏолохъанлъиялъул сахлъи цӏубараб, гучаб кьер; меседил тӏохалги гъурал чӏегӏераб тахтадул тӏагърал лъураб мехалъ гьал берцинго рихьулел рукӏана.

Бедная мать как увидела их, и слова не могла промолвить, и слезы остановились в глазах ее. – Ну, сыны, все готово! нечего мешкать! – произнес наконец Бульба. – Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед до-рогою всем присесть.

Гъарибай эбел! Гьалда гьал рихьараб мехалъ каламцин гьабизе кӏвечӏо, бадиб магӏу чӏун хутӏана гьалъул. – Гьа, васал, кинабго жо хӏадур буго! гӏадада чӏун пайда гьечӏо! – ян абуна, ахир, Бульбаца. – Гьанже, христианазул гӏадат гьабун, сапаралде рахъинегӏан тӏолгоял гӏодорчӏезин.

Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей. – Теперь благослови, мать, детей своих! – сказал Бульба. – Моли бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую , чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то – пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете!

ТӀолгоял гӏодорчӏана, хӏатта хӏурмат гьабун нуцӏцӏил кӏалтӏа рахъунчӏун рукӏарал рагьтӏателалцин гӏодорчӏана. – Гьанже, нухбитӏи гьабе, эбел, дурго васазе! – ян абуна Бульбаца. – Бахӏарчилъиялда рагъаги абун, кидаго рыцарасул намус цӏунаги абун, кидаго христиан диналдаса къосунгеги абун гьарде аллагьасда; гьединал рукӏинчӏони дунялалдасаго тӏагӏаги гьал, дунялалда тӏад гьазул махӏцин хутӏугеги!

Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.

Эбелалда аскӏорегӏан рилълъа, лъимал. Эбелалъул дугӏаялъ лъедаги ракъдадаги цӏунизе руго нуж.

Мать, слабая, как мать, обняла их, вынула две небольшие иконы, надела им, рыдая, на шею. – Пусть хранит вас… божья матерь… Не забывайте, сынки, мать вашу… пришлите хоть весточку о себе… – Далее она не могла говорить. – Ну, пойдем, дети! – сказал Бульба.

Эбел гӏадин тамахай эбелалъ къвал бана гьазда, къочана, цинги бахъун кӏиго кӏудияб гуреб икона, гӏодулаго, горбода бана гьазда. – Аллагьасе аманат руго нуж... кӏочонге, лъимал нужерго эбел... цохӏо хабаргӏаги битӏе нужерго дихъе... – ТӀокӏай кӏалъазе кӏвечӏо гьалда. – Гьа, рилълъа, лъимал! – ан абуна Бульбаца.

У крыльца стояли оседланные кони.

Рагъида цере чӏезарун рукӏана кьолорал чуял.

Бульба вскочил на своего Черта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.

Бульба кӏанцӏун жиндирго Чортида тӏаде вахана; гьаб гьалаглъун сукӏараб гӏадин лъугьана къого путгӏанасеб юк жинда тӏаде бахингун, щайин абуни Тарас цӏакъ вакӏав ва вицатав чи вукӏана.

Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в чертах лица выражалось более какой‑то нежности: она схватила его за стремя, она прилипнула к седлу его и с отчаяньем в глазах не выпускала его из рук своих.

Васалги чуязда рекӏун рихьараб мехалъ, эбел йортун ана гьитӏинасухъе, щайин абуни гьасул гьормалъ кинабалиго хӏеренлъиялъулмахӏ цӏикӏкӏун бугоан; гьалъ къан гьасул озденг ккуна, гьай гьасул кьолода хурхун чӏун йикӏана, куц-мухъго гьалаглъун гьалъ кодоса биччалеб букӏинчӏо гьаб.

Два дюжих козака взяли ее бережно и унесли в хату.

КӀиго залимав козак вачӏун, хӏеренго кодой ккун, гьай рокъое жание йосун ана.

Но когда выехали они за ворота, она со всею легкостию дикой козы, несообразной ее летам, выбежала за ворота, с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного из сыновей с какою‑то по-мешанною, бесчувственною горячностию; ее опять увели. Молодые козаки ехали смутно и удерживали слезы, боясь отца, который, с своей стороны, был тоже несколько смущен, хотя старался этого не показывать.

Амма гьал каву тун къватӏире лъугьараб мехалъ, гӏалхул чангӏанги тӏадагьго, жинца дунялалда рарал соназда букӏинего букӏунареб куцалда, кавудухъа хъватӏиеги кӏанцӏун, гӏажаибаб кутакалъ чуги чӏезабун, йиххун гьаглъарай жоялъ гӏадин, рекӏедаса араб гьалаглъиялъ гьезул цоясда къочана; гьай гьанжесаги нахъе ячана.

День был серый; зелень сверкала ярко; птицы щебетали как‑то вразлад. Они, проехавши, оглянулись назад; хутор их как будто ушел в землю; только видны были над землей две трубы скромного их домика Рыцарскую. (Прим.

ГӀолохъанал козакал пашманго унел рукӏана, инсудаса хӏинкъун магӏуги чӏезабулеб букӏана гьаз; амма эменгийин абуни ха, хӏал лъазе биччачӏого вукӏине хӏаракатги бахъун дагьалъ гӏодове къулун вукӏана, Кьерхараб къо букӏана; гӏурчинлъиялъул кунчӏи цӏакъ букӏана; хӏанчӏи киналиго цоцаде гьаркьал данде кколареб куцалда чӏирчӏидулел рукӏана.

Н.В. Гоголя.) да вершины дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; один только дальний луг еще стлался перед ними, – тот луг, по которому они могли припомнить всю историю своей жизни, от лет, когда катались по росистой траве его, до лет, когда поджидали в нем чернобровую козачку, боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих, быстрых ног.

Лъикӏалан нух тараб мехалъ гьал нахъехун руссун балагьана: гьазул кули ракьулъе тӏерхьун ун гӏадин бихьулаан; ракьулъан баккун бихьулеб жого гьазул гьитӏинабго минаялъул кӏиго тӏалаги, жидер гӏаркьаздаса эхеде гвангаби гӏадин гьал рахунел рукӏунел рукӏарал гъутӏбузул тӏогьалги ругоан; гьазда цебе жиги течӏого хутӏараб жо рикӏкӏада бугеб харибакӏ бугоан, жодер араб тӏолго гӏумруялъул история, хӏатта щубил цӏураб харилъан хьвадилел рукӏарал соназдаса байбихьун, жиндир цӏилъи цӏубарал, хехал хӏатӏазул кумекалдалъун хӏинкъадго тӏурулей йикӏарай кьунсрул чӏегӏерай козачкае нух ккун рукӏунел рукӏарал соназде щвезегӏан гӏумруялъул история, ракӏалде щвезабулеб харибакӏ букӏана гьеб.

Вот уже один только шест над колодцем с привязанным вверху колесом от телеги одиноко торчит в небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горою и все собою закрыла. – Прощайте и детство, и игры, и всё, и всё!

Гьаде гьанже бихьулеб жо гъуй бугеб бакӏалдасан баккун, тӏогьиб гьакидаса бахъараб гьакиберги бухьараб, зодихъе янгъизго балагьун чӏараб гӏер буго; гьале гьанже гьаз тараб авлахъ мегӏердайин ккола, гьелъ тӏолго жо бахчизабуна. – Къо-мех лъикӏ гьитӏинаб мехги, расандаби-хӏатиялги, ва кина-щинабго жоги!