Глава III

Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи.

Анкьиде гӏагарун балеб букӏана Тарас Бульбаца сечалда жиндирго васалгун цадахъ.

Остап и Андрий мало занимались военною школою.

Остапги Андрийги рагъул ишалда тӏад дагьал гурони машгъуллъулел рукӏинчӏо.

Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время; юношество воспитывалось и образовывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв, которые оттого были почти беспрерывны.

Сечалъе рагъул ишалъе ругьунлъиялъе захӏмат кьун заман инабизе бокьулароан; гӏолохъанлъиялъе воспитание ва лъай гӏицӏаб хӏалбихьиялдалъун боркьараб рагъул цӏадулъ щолаан, гьеб сабалъунин гьезул рагъалги гьоркьоса къотӏичӏого рукӏунел рукӏарал.

Промежутки козаки почитали скучным занимать изучением какой‑нибудь дисциплины, кроме разве стрельбы в цель да изредка конной скачки и гоньбы за зверем в степях и лугах; все прочее время отдавалось гульбе – признаку широкого размета душевной воли.

Рагъал гьечӏого хутӏараб гьоркьоб заман кинаб бугониги цо дисциплина лъазабиялда тӏад инаби козаказ ракӏ бичӏазабулеб, чӏалгӏараб жолъун рикӏкӏунаан; гьабуни гьаз гьабулеб жо букӏана гӏужда туманкӏ речӏчӏи, къанагӏатго чуял риччай ва харибакӏалгун авлахъазда гӏалхул чундузда хадур лъугьин; хутӏараб щибаб заман рекӏел гӏатӏидаб аваданлъиялъул гӏаламатлъун бугеб квана-гьекъей ва кепалда инабулаан.

Вся Сечь представляла необыкновенное явление.

ТӀолго Сечьго тамашаяб жолъун кколеб букӏана.

Это было какое‑то беспрерывное пиршество, бал, начавшийся шумно и потерявший конец свой.

Гьаб букӏана цо кинабалиго гьоркьоса къотӏи гьечӏеб гьекъолди – кеп, хъуялдалъун байбихьараб ва жиндир лъугӏел кибе арабали лъачӏого тӏагӏараб бертин.

Некоторые занимались ремеслами, иные держали лавочки и торговали; но большая часть гуляла с утра до вечера, если в карманах звучала возможность и добытое добро не перешло еще в руки торгашей и шинкарей.

Цо тайпа гӏадамаз цощинаб пиша хӏалтӏизабулаан, цоялал, тукабиги ккун, дармил ишалда рукӏунаан, амма гӏемериселал, чвантиниб дагьабниги ресалъул зваргъи бахъулеб бугони ва щвараб боцӏи даранчагӏазда ва ашбазчагӏазда кодобе ун лъугӏичӏого бугони, радалидаса байбихьун къасделъигӏан кепалда рукӏунаан.

Это общее пиршество имело в себе что‑то околдовывающее.

Гьаб гӏаммаб кеп кьаби ва квана-гьекъей цо гӏажаибаб жо букӏана.

Оно не было сборищем бражников, напивавшихся с горя, но было просто бешеное разгулье веселости.

Ургъалица гьекъолдулел гьекъолдухъабазул данделъи букӏинчӏо гьеб; гьеб букӏана аваданлъиялъ риххараб, тӏурараб къагӏидаялъ кеп гьаби.

Всякий приходящий сюда позабывал и бросал все, что дотоле его занимало.

Гьаниве вачӏарав щинав чиясда цебеккун живго машгъул гьавулеб букӏараб щинаб жо кӏочон толаан.

Он, можно сказать, плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира души своей.

Жиндир цебеккун букӏараб щинаб жоялда бадиб тулаан гьесан абизе бегьула; ургъел-пикруги жибго тун, я гӏагарал гурев, я чӏезе рукъ гурев, я хъизан гурев, гӏицӏго тӏад хъахӏилаб зобги, даималъ букӏунеб рекӏел кепги гуреб тӏокӏаб жо гьечӏев гьев, бокьухъан рукӏунел, живго гӏадазул къукъаялъуве лъугьунев вукӏана.

Это производило ту бешеную веселость, которая не могла бы родиться ни из какого другого источника.

Гьелъ, цогидаб щибниги жоялъ бижизабизе кӏолареб тӏасан ккараб аваданлъи-кеп бижизабулеб букӏана.

Рассказы и болтовня среди собравшейся толпы, лениво отдыхавшей на земле, часто так были смешны и дышали такою силою живого рассказа, что нужно было иметь всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не моргнув даже усом, – резкая черта, которою отличается доныне от других братьев своих южный россиянин.

Гьениб данделъараб, кӏухӏалго гӏодоб бегун рахӏат босулеб букӏараб халкъалъул харбал ва гара-чӏвариялъул букӏараб гучаб чӏаголъиялъул ва аваданлъиялъул хӏисаб букӏинчӏо. Кигӏан цӏакъ чӏаголъи бугел ва гӏадан велъизавулел гьел ругониги, гьезухъ хӏатта михъцин багъари-забичӏеб куцалда, гьормае асар лъугьине течӏого гӏенеккулаан запорожцал; гьеб букӏана гьабсагӏаталъгицин югалъул гӏурусазулги жидер цогидал вацазулги хасиятазда гьоркьоб бугеб батӏалъи.

Веселость была пьяна, шумна, но при всем том это не был черный кабак, где мрачно‑искажающим весельем забывается человек; это был тесный круг школьных товарищей.

Аваданлъи мехтараб, хъуй бахъараб букӏана, амма гьелдаго цадахъ тӏунцаб авадан­лъиялъ инсан лъавудаса инавулеб гьекъолдухъабазул чӏегӏераб ашбазхана букӏинчӏо гьаб; гьаб букӏана гьудуллъи – боржелалъ цоцалъ рухьарал цӏалдохъабазул къукъа.

Разница была только в том, что вместо сидения за указкой и пошлых толков учителя они производили набег на пяти тысячах коней; вместо луга, где играют в мяч, у них были неохраняемые, беспечные границы, в виду которых татарин выказывал быструю свою голову и неподвижно, сурово глядел турок в зеленой чалме своей.

Гьезда гьоркьоб бугеб батӏалъи букӏана цӏалулеб бакӏалдаги гӏодорчӏун учителасул хъубал харбазухъ гӏинтӏамиялъул бакӏалда гьез щуазарго чодаги рекӏун чабхъен гьабулеб букӏин; топ хӏатулеб авлахъалъул бакӏалда гьазул лъицаниги цӏунуларел, ургъел тарал гӏорхъаби рукӏана; гьел гӏорхъабазда нахъасан татарас хехаб бетӏер баккизабулаан ва вагъаричӏого ццидаххараб куцалда гӏурчинаб чалмаги барав туркав валагьулев вукӏана.

Разница та, что вместо насильной воли, соединившей их в школе, они сами собою кинули отцов и матерей и бежали из родительских домов; что здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь – и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые, по благородному обычаю, не могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле червонец считали богатством, у которых, по милости арендаторов‑жидов, карманы можно было выворотить без всякого опасения что‑нибудь выронить.

Гьезда гьоркьоб бугеб батӏалъи букӏана школалда гьел данделъизабураб зулмияб хӏалалъул бакӏалда, гьел жалго лъикӏал лъугьун умумул ва улбулги реххун тун жидерго мина-къавулъа лъути; горбол ракьанда гьисадилеб кварги букӏун, кьерукъаб хвалил бакӏалда яшав, бищун цӏубараб аваданлъиялъул яшав бихьаралал данделъун рукӏин; хӏурмат бугеб берцинаб гӏадаталда рекъон чвантинир кепкал цӏунизе кӏоларелал данделъун рукӏин; цохӏо месед кӏудияб бечелъилъун бихьулел, жугьутӏ-ижарачагӏазул хӏаракаталдалъун щибниги жо бортиялда кигӏан дагьабниги хӏинкъи гьечӏого чунтби регуниса руссинаризе рес бугелал данделъун рукӏин.

Здесь были все бурсаки, не вытерпевшие академических лоз и не вынесшие из школы ни одной буквы; но вместе с ними здесь были и те, которые знали, что такое Гораций, Цицерон и Римская республика.

Гьанир академиялъулал хьопал хӏехьезе кӏвечӏел ва школалдаса цохӏо хӏарпцин къватӏибе босичӏел тӏолго бурсакал рукӏана; амма гьезда цадахъ гьанир Гораций, Цицерон ва Рималъул республика щиб жояли лъалелалги рукӏана.

Тут было много тех офицеров, которые потом отличались в королевских войсках; тут было множество образовавшихся опытных партизанов, которые имели благородное убеждение мыслить, что все равно, где бы ни воевать, только бы воевать, потому что неприлично благородному человеку быть без битвы.

Гьанир, нахъа къирарасул аскаралда гьунар гьабурал гӏемерал офицерзаби рукӏана; гьанир гӏемерал хӏалбихьи бугел партизанал рукӏана; кир рагъаниги батӏалъи гьечӏо, рагъун рукӏине ккела, щаян абуни ярагьунев бихьинчи рагъ гьечӏого вукӏине бегьуларин абураб асилаб пикру букӏана гьел партизаназул.

Много было и таких, которые пришли на Сечь с тем, чтобы потом сказать, что они были на Сечи и уже закаленные рыцари.

Нахъа жал Сечалдеги щвана, гьелъ жал къвакӏарал рагъухъаби ругин абун абизелъун рачӏарал чагӏиги гӏемерал рукӏана Сечалда.

Но кого тут не было?

Гьанир рукӏинчӏел чагӏиго шал?

Эта странная республика была именно потребностию того века.

Гьаб гӏажаибаб республика гъоб заманалъ букӏинчӏого рес гьечӏеб жо букӏана.

Охотники до военной жизни, до золотых кубков, богатых парчей, дукатов и реалов во всякое время могли найти здесь работу.

Рагъулаб гӏумру бокьулезда, меседил лълъарал бечедаб, дарайзарбаб, дукатал ва реалал рокьулезда кидаго батизе букӏана гьаниб хӏалтӏи.

Одни только обожатели женщин не могли найти здесь ничего, потому что даже в предместье Сечи не смела показываться ни одна женщина.

Амма цохӏо руччаби рокьулезда батизе букӏинчӏо гьаниб щибниги жо, щаян абуни Сечалдеяли щай гурин, сверухълъиялде яккизе рес букӏинчӏо цониги чӏужугӏадан.

Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть бы кто‑нибудь спросил: откуда эти люди, кто они и как их зовут.

Остапидаги Андриясдаги тамашалъун бихьулеб букӏана жалго рукӏаго Сечалде хӏисаб тун гӏемерав чи вачӏунев вукӏин, кигӏан гӏемерав чи вачӏунев вугониги щивниги чияс нуж кисаян, нуж щалан ялъуни нужода цӏар шибан цӏеххолеб букӏунгутӏи.

Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем вышли.

Жал бетӏергьанаб рокъоса сагӏаталъ цере къватӏире лъугьунги рукӏун нахъе руссун рачӏунеб гӏадинаб хӏисаб букӏана гьазул.

Пришедший являлся только к кошевому , который обыкновенно говорил: – Здравствуй!

Вачӏарав чияс кошевоясда тӏаде вакки гурони тӏокӏаб гьабизе кколеб жо букӏинчӏо.

Что, во Христа веруешь? – Верую! – отвечал приходивший. – И в троицу святую веруешь? – Верую! – И в церковь ходишь? – Хожу! – А ну, перекрестись!

Кошевояс киназего кьолел гьадинал суалал рукӏана: «Хъошгелди, ГӀиса аварагасе мутӏигӏав вугиш мун?» – «Вуго!» – ян жаваб кьолаан вачӏарас. «Хирияб троицаялда божулиш?» – «Божула!» – «Килисаялдеги хьвадулиш?» – «Хьвадула». – «Гьая, хъанчил ишара гьабе».

Пришедший крестился. – Ну, хорошо, – отвечал кошевой, – ступай же в который сам знаешь курень.

Вачӏарас хъанчил ишара гьабулеб букӏана. «Лъикӏ бугоха, гьедин батани!» – ян жаваб кьолеб букӏана кошевояс: «А гьанже дудаго лъалеб куреналде».

Этим оканчивалась вся церемония.

Гьалдалъун кинабго иш тӏубалаан.

И вся Сечь молилась в одной церкви и готова была защищать ее до последней капли крови, хотя и слышать не хотела о посте и воздержании.

ТӀолго Сечалъго цохӏо килисаялда балеб букӏана как, гьеб килисаялъе гӏолон тӏарамагъадисеб тӏанкӏалде гӏунтӏизегӏан биги тӏезе букӏана гьелъ, амма кӏал кквейгун дин гьабиялъул хабар рагӏизецин бокьулароан.

Только побуждаемые сильною корыстию жиды, армяне и татары осмеливались жить и торговать в предместье, потому что запорожцы никогда не любили торговаться, а сколько рука вынула из кармана денег, столько и платили.

Кутакаб хъантӏиялъ рачӏарал жугьутӏазги, эрмениязги, татаразги гурони таваккал тӏамулеб букӏинчӏо Сечалъул рагӏаллъабаздаги гӏумру гьабун дармил иш хӏалтӏизабизе, щаян абуни запорожцасе босулеб жоялъул багьа-къимат цӏеххей бокьулеб жо букӏинчӏо, чвантиниса квер бегьун щвараб щинаб гӏарац реххулеб букӏана гьес босараб жоялъухъ.

Впрочем, участь этих корыстолюбивых торгашей была очень жалка.

Гьоркьоб бицун тезин, гьел хайир бокьулел даранчагӏазул ахир-къадги цо талихӏ къосарабжо ккечӏого хутӏулароан.

Они были похожи на тех, которые селились у подошвы Везувия, потому что как только у запорожцев не ставало денег, то удалые разбивали их лавочки и брали всегда даром.

Везувий мугӏрул ракьанда къай чӏвараб хӏисаб букӏунаан гьезул, шаян абуни, кодоса гӏарац лъугӏараб сагӏаталъ кӏанцӏун запоражцаз кидаго жидее къваригӏараб щинаб жо гьал тукаби тӏотӏох чӏобого босулеб букӏана.

Сечь состояла из шестидесяти с лишком куреней, которые очень походили на отдельные, независимые республики, а еще более походили на школу и бурсу детей, живущих на всем готовом.

Лъабкъогоялдасаги цӏикӏкӏараб къадаралъул курень данде бачунеб букӏана Сечалъ; гьел жалго жидедаго чӏарал, лъилниги жидеда тӏад ихтияр гьечӏел республикабазда релълъунаан, амма жидее кинабго жо хӏадур гьабун кьолел лъимал цӏалулеб школалда ва бурсаялда жиги цӏикӏкӏун релълъунаан.

Никто ничем не заводился и не держал у себя. Все было на руках у куренного атамана, который за это обыкновенно носил название батька.

Щивниги чияс щибниги жо босун нахъе лъолебниги, толебниги гӏадат букӏинчӏо; кинабго жо куреналъул атаманасда ко­доб букӏунеб букӏана; гьеб сабалъун гьесда кинацаго эменан абулеб букӏана.

У него были на руках деньги, платья, весь харч, саламата, каша и даже топливо; ему отдавали деньги под сохран.

Гьесда кодоб гӏарац, реткл, тӏолго квентӏех, ханжу, карш, хӏатта цӏул-цӏацин; гьесухъе хьихьизе гӏарацги кьолаан.

Нередко происходила ссора у куреней с куренями. В таком случае дело тот же час доходило до драки.

Цо куреналъул цоги куреналъулгун дагӏба-къецги кколаан гӏемер: гьелде ккаралдаса нахъе гьагъаб параялъ иш кьаби-кӏатӏиялде ккечӏого рес букӏинчӏо.

Курени покрывали площадь и кулаками ломали друг другу бока, пока одни не пересиливали наконец и не брали верх, и тогда начиналась гульня.

Рортун рачӏун майдабиги цӏезарун цоял хьалбал гъуризе лъугьунаан; гьеб рагъ цоябниги курень къинегӏан къотӏулароан, рагъ къотӏун хадуб кеп гьабизе лъугьунаан.

Такова была эта Сечь, имевшая столько приманок для молодых людей.

Гьеле гьединаб букӏана гӏолохъабазул гъира бахъинабулеб гьагъабгонияб жо букӏараб Сечь.

Остап и Андрий кинулись со всею пылкостию юношей в это разгульное море и забыли вмиг и отцовский дом, и бурсу, и все, что волновало прежде душу, и предались новой жизни.

Остапги Андрийги гӏолохъабазулъ букӏунеб гьалаглъиялда рекъон кӏанцӏана гьаб кепалъул ралъдалъе; гьа­гъаб параялъ кӏочон тана гьазда инсул рукъги, бурсаги, некӏо гьазул рекӏее асар гьабулеб букӏараб щинаб жоги, гьедин цӏияб гӏумруялъ росун ана гьал.

Все занимало их: разгульные обычаи Сечи и немногосложная управа и законы, которые казались им иногда даже слишком строгими среди такой своевольной республики.

Кинабго жоялъ ракӏ цӏалеб букӏана гьазул: Сечалъул аваданал кепазул гӏадатазги, гӏадатаб къагӏидаялъ гӏуцӏараб хӏукуматгун законазги: гьал законал гьазда жиндаго рекъараб эркенлъи бугеб республикаялъе цо-цо мехалъ цӏакъго кьварараллъунгицин рихьулаан.

Если козак проворовался, украл какую‑нибудь безделицу, это считалось уже поношением всему козачеству: его, как бесчестного, привязывали к позорному столбу и клали возле него дубину, которою всякий проходящий обязан был нанести ему удар, пока таким образом не забивали его насмерть.

Козакасул цӏогьоди тӏатани, гьес цо щинаб къваригӏел гьечӏеб жо бикъун батани, гьеб жо тӏолго козакалго суризабураб жолъун кколаан: гьев цинги намус тагӏарав чилъун хӏисабги гьабун, нагӏанадул хӏободаги вухьун, аскӏоб цо гӏерги лъун толаан. Аскӏосан къотӏун унесда тӏадаб букӏана гьасда гьадаб гӏер кьабизе, гьеб къагӏидаялъ гьесда хвезегӏан кьабулаан.

Не платившего должника приковывали цепью к пушке, где должен был он сидеть до тех пор, пока кто‑нибудь из товарищей не решался его выкупить и заплатить за него долг.

Налъи бецӏуларевав рахсица гӏарадаялде вухьунаан; цо щинав гьудул-гьалмагъас налъиги бецӏун гьев тӏаде восани гурони виччалароан гьев гьениса, амма бищунго Андриясе асар ккана чи чӏваялъе чӏваялдалъун гьабулеб квешаб тамихӏалъ.

Но более всего произвела впечатленья на Андрия страшная казнь, определенная за смертоубийство.

Аскӏоб гьавги балагьун вукӏаго бухъун гвендгун чӏаго лъуна жанив чӏварав чи, гьесда тӏад рекъезабун дос чӏварав чиясул жаназаги лъуна.

Тут же, при нем, вырыли яму, опустили туда живого убийцу и сверх него поставили гроб, заключавший тело им убиенного, и потом обоих засыпали землею.

Цин­ги кӏиясдего тӏаде ракь хъвана, цинги лъикӏаланго мехалъ цевеса унарого букӏана гьасда гьаб квешаб тамихӏ гьабулеб гӏадат, чӏаго вукъарав чигун цадахъ гӏадан хӏинкъулеб жаназа гьасда берда цебеса унеб букӏинчӏо гӏемераб ме­халъ.

Долго потом все чудился ему страшный обряд казни и все представлялся этот заживо засыпанный человек вместе с ужасным гробом.

Хехабго заманалда кӏиявго гӏолохъанав козак тӏолго козаказда гьоркьор лъикӏад бахӏарзазул хӏисабалда чӏана...

Скоро оба молодые козака стали на хорошем счету у козаков. Часто вместе с другими товарищами своего куреня, а иногда со всем куренем и с соседними куренями выступали они в степи для стрельбы несметного числа всех возможных степных птиц, оленей и коз или же выходили на озера, реки и протоки, отведенные по жребию каждому куреню, закидывать невода, сети и тащить богатые тони на продовольствие всего куреня.

Чанги нухалъ куреналъул цогидал гьалмагъзабазда цадахъ, цоцо мехалъан абуни тӏолго куреньгун цадахъ ва мадугьалихъ ругел куреназда цадахъ авлахъалде рахъунаан хӏисабго гьечӏого гӏемераб хӏинчӏ-гъедоялде, ритӏучӏалгун чундузде чанаре, ялъуни жиб-жиб куреналъе можоро тӏамун щварал хӏоразде, гӏоразде ва лъаразде гьин реххун цадахъго куреналъе сурсатлъун кколеб гӏемераб къадаралъул ччугӏа кквезе унаан.

Хотя и не было тут науки, на которой пробуется козак, но они стали уже заметны между другими молодыми прямою удалью и удачливостью во всем.

Козакасул хӏалбихьулеб гӏелму гьаниб букӏинчӏониги, гьал, цогидал гӏолохъабазда гьоркьор жидер бахӏарчилъи-лебаллъиялъги сундулъго талихӏ букӏиналъги цере тӏун рихьулел рукӏана.

Бойко и метко стреляли в цель, переплывали Днепр против течения – дело, за которое новичок принимался торжественно в козацкие круги.

Хех ва битӏун гӏужда туманкӏ речӏчӏулеб букӏана гьаз; гӏорде данде лълъедон Днепр бахунаан доб рахъалде, хӏурматияб куцалда козаказ цӏияв чи жидеда гьоркьове восулеб гьунар букӏана гьаб.

Но старый Тарас готовил другую им деятельность.

Амма херав Тарасица гьазие батӏияб хӏалтӏи хӏадур гьабулеб букӏана.

Ему не по душе была такая праздная жизнь – настоящего дела хотел он.

Гьадин гӏадада заман инаби гьасул рекӏее гӏолароан, унго-унгояб иш къваригӏун букӏана гьасие.

Он все придумывал, как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы можно было разгуляться как следует рыцарю. Наконец в один день пришел к кошевому и сказал ему прямо: – Что, кошевой, пора бы погулять запорожцам? – Негде погулять, – отвечал кошевой, вынувши изо рта маленькую трубку и сплюнув на сторону. – Как негде?

Гьав чӏечӏого, рыцарасда рекъолеб къагӏидаялда цо аваданаб эркенаб кеп гьабизе бегьулеб цо бахӏарчияб ишалде Сечь киндай багъаризабизе кӏвелебан абураб жоялда тӏад ургъулев вукӏана; тӏарамагъадаги цо къоялъ вачӏун кошевоясдегун гьа гьадин абуна: – Гьа, кошевой, запорожцазе цо тира-сверизе мех щун гьечӏодаян ккун буго дида. – Гьедин тира-сверизе гӏадаб бакӏ гьечӏого буго, – ян жаваб кьуна кошевояс, кӏалдиса гьитӏинаб хъалиянги нахъе бахъун, цояб рахъалдехун твизеги тун. – Щай букӏунареб?

Можно пойти на Турещину или на Татарву. – Не можно ни в Турещину, ни в Татарву, – отвечал кошевой, взявши опять хладнокровно в рот свою трубку. – Как не можно? – Так.

Турказде тӏаде ине бегьула, татаразде тӏаде ине бегьула. – Я турказде тӏаде ине бегьуларо, я тататаразде тӏаде ине бегьуларо, – ян жаваб гьабулеб букӏана кошевояс, гӏодовиччараб хӏалалда жиндирго хъалиян нахъойги кӏалдибги ккун. – Щай бегьулареб? – Щайго.

Мы обещали султану мир. – Да ведь он бусурмен: и бог и Святое писание велит бить бусурменов. – Не имеем права.

Нижеца султӏанасе ракълие рагӏи кьун буго. – Гьевни буссурбанав вуго: аллагьасги аллагьасул хӏадисалъги бусурбаби гъуреян лъидал абулеб бугеб.

Если б не клялись еще нашею верою, то, может быть, и можно было бы; а теперь нет, не можно. – Как не можно?

Ихтияр гьечӏо. Нилъерго диналдалъун гьедун гьечӏелани бегьизеги бегьилаан, гьанжейин абуни бегьуларо. – Щай бегьулареб?

Как же ты говоришь: не имеем права?

Ихтияр гьечӏилан щай дуца абу­леб?

Вот у меня два сына, оба молодые люди.

Гьале дир кӏиго вас вуго, кӏиявго вуго бахӏарав гӏолохъанчи.

Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты говоришь – не имеем права; а ты говоришь – не нужно идти запорожцам. – Ну, уж не следует так. – Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы?

Жиги цонигияв цониги нухалъ рагъде ккун гьечӏо, дуцаян абуни, ихтияр гьечӏилан абулеб буго; дуцаян абуни, запорожцал ине бегьиларилан абулеб буго. – Гьедин абизе бегьиларо. – Гьедин батани козаказул гуч гӏадада хвезе бегьулаха, щибниги пайда бугеб хӏалтӏиги гьабичӏого гьве гӏадин хвезе ккелаха гӏадан; я ватӏаналъе, я христиан диналъе кигӏан дагьабниги пайда гьечӏого гӏадада хвезе ккелаха гӏадан.

Так на что же мы живем, на какого черта мы живем? растолкуй ты мне это.

Гьедин батани гьаб дунялалда тӏадго щибизеха нилъ ругел, дунялалда рукӏиналъул гӏилланиги бицеха, бичӏчӏизабе дуца гьелъул гӏилла.

Ты человек умный, тебя недаром выбрали в кошевые, растолкуй ты мне, на что мы живем?

Мун гӏакъилав чи вуго, гӏадада гурелъул мун кошевойлъун вищун вугев, бицеха дуца дида, щибизе нилъ дунялалда ругелго.

Кошевой не дал ответа на этот запрос.

Кошевояс гьаб суалалъе жаваб кьечӏо.

Это был упрямый козак.

Мекъаб гӏамалалъул козак вукӏана гьев.

Он немного помолчал и потом сказал: – А войне все‑таки не бывать. – Так не бывать войне? – спросил опять Тарас. – Нет. – Так уж и думать об этом нечего? – И думать об этом нечего. «Постой же ты, чертов кулак! – сказал Бульба про себя, – ты у меня будешь знать!»

Цодагьаб мехалъ сихӏ къотӏунги вукӏун абуна гьес: – Кигӏан щиб бицаниги рагъ букӏине гьечӏо. – Рагъ букӏине гьечӏебишха? – ян гьикъана Тарасица нахъойги. – Букӏине гьечӏо. – Дур хӏисабалъ гьелъул пикруцин гьабун пайда гьечӏоха? – Пикруцин гьабун пайда гьечӏо. – ЧӀаха мун, щайтӏадул жинс, – абун абуна Бульбаца жннцаго жиндаго: «Дица бихьила дуе гьабулеб жо!» – янги абун кошевоясдаса гьалъул къисас бахъизе хӏукму гьабуна гьаб бакӏалъубго.

И положил тут же отмстить кошевому. Сговорившись с тем и другим, задал он всем попойку, и хмельные козаки, в числе нескольких человек, повалили прямо на площадь, где стояли привязанные к столбу литавры, в которые обыкновенно били сбор на раду.

Цоцоязулгун къотӏи-къайги гьабун, гьас гьел лъикӏ гьекъезаруна; цинги цо чанго мехтарав козакав жибги бухун халкъ бакӏарулеб маххул къали хӏобода бан бугеб майданалде вортун ана. Кидаго довбишасухъ рукӏунел литавра бухулел тӏилал ратичӏеб мехалъ, гьел росун цере ратарал могроца литавра бухизе лъугьана.

Не нашедши палок, хранившихся всегда у довбиша, они схватили по полену в руки и начали колотить в них. На бой прежде всего прибежал довбиш, высокий человек с одним только глазом, несмотря, однако ж, на то, страшно заспанным. – Кто смеет бить в литавры? – закричал он. – Молчи! возьми свои палки, да и колоти, когда тебе велят! – отвечали подгулявшие старшины.

Гьеб бухиялъул гьаркьихъе тӏоцеве довбиш кӏанцӏун вачӏана: гьев вукӏана ворхатав, цохӏо бер гурони гьечӏев, амма гӏемер кьижиялъ гьомер гьорорав чи. – Щив гъов ихтиярго гьечӏого литавра бухизе хӏалкӏолъи бугев чи? – ян ахӏдана гьев. – Вуцӏа! росе дурго тӏилал ва дуда абураб мехалъ хехлъи гьабун гьаб бухе, – абун жаваб кьолеб букӏана мехтарал старшинабаз. Чвантинир къазарун цадахъ росун рукӏарал тӏилалги рахъун довбиш гьагъаб параялъ литавра бухизе лъугьа­на, щаян абуни гьадинал хӏалтӏабазул ахир кколеб жо гьасда лъикӏ лъалеб букӏана.

Довбиш вынул тотчас из кармана палки, которые он взял с собою, очень хорошо зная окончание подобных происшествий.

Литавразул гъугъай бахъана, – хехаб заманалда жаниб запорожцазул чӏегӏерал къукъабазул тӏутӏазул гӏадаб гохӏгохӏ баккизе лъугьана майданалде.

Литавры грянули, – и скоро на площадь, как шмели, стали собираться черные кучи запорожцев. Все собрались в кружок, и после третьего боя показались наконец старшины: кошевой с палицей в руке – знаком своего достоинства, судья с войсковою печатью, писарь с чернильницею и есаул с жезлом.

ТӀолгоял гор гьабун чӏана, ахир, лъабабилеб нухалъ бухун хадуб старшинабиги раккана: живго ко­шевой вукӏиналъул гӏаламатлъун бугеб гӏарчӏги кодоб ккун, кошевой ваккана, аскаралъул печатгун судья вакана, шакъитӏелгун писарь, гьединго живго хӏакимлъун вукӏиналъул гӏаламатлъун бугеб тӏилги кодоб ккун есаулги раккана.

Кошевой и старшины сняли шапки и раскланялись на все стороны козакам, которые гордо стояли, подпершись руками в бока. – Что значит это собранье? Чего хотите, панове? – сказал кошевой.

Кошевоясгун старшинабаз тӏаса тӏагърал рахъана, сверун къулулаго козаказе хӏурматалъул икрам гьа­буна; козакалин абуни, къвалакь квералги чӏван чӏухӏараб къагӏидаялъ балагьун чӏун рукӏана. – Гьаб мажлис бакӏариялъе гӏилла щиб, гӏолохъаби, щиб нужее къваригӏараб? – ан абун гьикъана кошевояс.

Брань и крики не дали ему говорить. – Клади палицу!

Хьами ва ахӏдеялъ гьев кӏалъазе виччачӏо. – ГӀарчӏ гӏодоб лъе!

Клади, чертов сын, сей же час палицу!

ГӀодоб лъе, шайтӏадул тӏинчӏ, гьаб сагӏаталъ гьеб гӏарчӏ!

Не хотим тебя больше! – кричали из толпы козаки.

ТӀокӏав хӏажат гьечӏо мун нижее! – ян ахӏулеб букӏана козаказ халкъалда гьоркьоса.

Некоторые из трезвых куреней хотели, как казалось, противиться; но курени, и пьяные и трезвые, пошли на кулаки.

Гьоркьоса рахъун цо мехтичӏел гӏадал куреназул, балагьараб мехалъ, данде чӏезе бокьараб гӏадинаб хӏисаб кколеб букӏана; амма мехтаралги мехтичӏелги куренал зарул рагъ базе цоцаде тӏаде рортана.

Крик и шум сделались общими.

Хъуй, гъалмагъалалъул цого жо лъугьун хутӏана.

Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за это прибить его насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся в толпе. – Прикажете, панове, и нам положить знаки достоинства? – сказали судья, писарь и есаул и готовились тут же положить чернильницу, войсковую печать и жезл. – Нет, вы оставайтесь! – закричали из толпы, – нам нужно было только прогнать кошевого, потому что он баба, а нам нужно человека в кошевые. – Кого же выберете теперь в кошевые? – сказали старшины. – Кукубенка выбрать! – кричала часть. – Не хотим Кукубенка! – кричала другая. – Рано ему, еще молоко на губах не обсохло! – Шило пусть будет атаманом! – кричали одни. – Шила по-садить в кошевые! – В спину тебе шило! – кричала с бранью толпа. – Что он за козак, когда проворовался, собачий сын, как татарин?

Кошевоясе кӏалъазе бокьун букӏана, амма ццидаххараб, щиб гьабизеги нахъе къалареб халкъалъ жив вухун хвезавизеги бегьулин абураб пикруялъ, – гьадинал ишал ккараб мехалъ ахир гьададинаб ккечӏого хутӏилароян, – гӏодоб гӏарчӏги лъун, халкъалде гьоркьове лъугьун, тӏагӏана. – ГӀолохъаби, нижецаги лъелиш гьал нижер хӏакимлъиялъул гӏаламатал гӏодор? – ян гьикъана судияс, писарас ва есаулас; гьединги абун шакъитӏелги, аскаралъул печатьги, тӏилги гӏодоб лъезе хӏадурлъун чӏана гьал. – Йохъ, лъоге, нуж ругелъур чӏа, – ян ахӏана халкъалда гьоркьоса, – нижее кошевой нахъе ахӏизе бокьун букӏана, щаян абуни, гьев цӏуяв жо вуго, нижеян абуни кошевойлъун бихьинчи къваригӏун вуго! – Гьанже кошевойлъун щивха нужеца вищилев? – ан гьикъана старшинабаз. – Кукубенко вищила! – ян ахӏулеб букӏана цо тайпаялъ. – Кукубенко хӏажат гьечӏо! – ян ахӏулеб букӏана цогидаб къукъаялъ. – Цудунго буго гьесие: кӏутӏбузда жиги рахь бакъван гьечӏо гьесул кошевойлъун вишизе ккани! – Шило вищун лъикӏ атаманлъун! – абун ахӏулеб букӏана цоялаз. – Шило те кошевойлъун! – Мугъзалъ къайги дуда шило! – ян хьанделел рукӏана цоцоял. – Татарав гӏадин цӏогьодулев гьев гьойдул вас козакавиш вукӏунев!

К черту в мешок пьяницу Шила! – Бородатого, Бородатого посадим в кошевые! – Не хотим Бородатого!

Яризаве цевеса Шило! – Бородатый, Бородатый тезин кошевойлъун! – Бородатый хӏажат гьечӏо нижее!

К нечистой матери Бородатого! – Кричите Кирдягу! – шепнул Тарас Бульба некоторым. – Кирдягу! Кирдягу! – кричала толпа. – Бородатого!

Яризаве цевеса Бо­ родатый! – Кирдягаян ахӏе, Кирдягаян! – абун шурана Тарас Бульбаца цоцоязул гӏинда. – Кирдяга, Кирдяга вище! – ян ахӏизе лъугьана халкъалда гьоркьоса. – Бородатый!

Бородатого!

Бородатый!

Кирдягу!

Кирдяга!

Кирдягу!

Кирдяга!

Шила!

Шило!

К черту с Шилом!

Яризаве Шило!

Кирдягу!

Кирдяга!

Все кандидаты, услышавши произнесенными свои имена, тотчас же вышли из толпы, чтобы не подать никакого повода думать, будто бы они помогали личным участьем своим в из-брании. – Кирдягу!

Кошевойлъун вищизеян жиндир цӏар ахӏарав щинав чи, жив вищиялъулъ жинцаго гӏахьаллъи гьабиялдалъун жинца асар гьабулеб бугин абураб жо гӏадамазда ракӏалде ккедародухъан, гьагъаб параялъ халкъалда гьоркьоса нахъе ана. – Кирдяга!

Кирдягу! – раздавалось сильнее прочих. – Бородатого!

Кирдяга! – ян абураб цӏар цогидаздаса цӏикӏкӏун бахъулеб букӏана. – Бородатый!

Дело принялись доказывать кулаками, и Кирдяга восторжествовал. – Ступайте за Кирдягою! – закричали.

Ахирги зарул рагъалъ гурони иш тӏубачӏо, гьединан Кирдяга бергьана. – Кирдягада хадур рилълъа! – ян ахӏана.

Человек десяток козаков отделилось тут же из толпы; некоторые из них едва держались на ногах – до такой степени успели нагрузиться, – и отправились прямо к Кирдяге, объявить ему о его избрании.

Анцӏгогӏанав козак ватӏалъана халкъалда гьоркьоса; гьезул цо-цоязул мехтараб мехтиялъ рахъун чӏезе кӏолеб хӏал букӏинчӏо; гьал тӏолгоял кошевойлъун вищун вукӏин Кирдягада бицине ана.

Кирдяга, хотя престарелый, но умный козак, давно уже сидел в своем курене и как будто бы не ведал ни о чем происходившем. – Что, панове, что вам нужно? – спросил он. – Иди, тебя выбрали в кошевые!.. – Помилосердствуйте, панове! – сказал Кирдяга. – Где мне быть достойну такой чести!

Кирдяга, херав вугониги, гӏакъилав козак вукӏана; лъугьабахъараб жоялъул щибниги лъалареб ххвелги гьабун, гьев жиндирго куреналда гӏодовчӏун вукӏана паракъат. – Щиб, гӏолохъаби, нужее къваригӏараб жо? – ян гьикъана гьес. – Вилълъа гъове, мун кошевойлъун вищун вуго! – ГӀайиб гьабуге, гӏолохъаби, – ян абуна Кирдягаца, – гьеб хӏурматалде гӏунтӏараб къадру киса нилъее! Коше­войлъун кин 1 Шило – гӏурус мацӏалъ гӏебуян абураб жо.

Где мне быть кошевым! Да у меня и разума не хватит к отправленью такой должности.

ГӀебуялда абулеб жо гӏадамасда цӏарлъунги букӏун буго. дун бегьулев! Гьедегӏан кӏудияб хъулухъалъе гӏураб гӏакълуго киса нилъее.

Будто уже никого лучшего не нашлось в целом войске? – Ступай же, говорят тебе! – кричали запорожцы.

ТӀокӏав лъикӏав чи цадахъго аскаралда жанивгойиш ватичӏев? – Вилълъаян гуриш дуда абулеб бугеб! – ан ахӏулеб букӏана запорожцаз.

Двое из них схватили его под руки, и как он ни упирался ногами, но был наконец притащен на площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем сзади кулаками, пинками и увещаньями. – Не пяться же, чертов сын!

Гьезул кӏигояс гьесул къан ракьандаса гъуждул ккуна, цинги, кигӏан гьев тӏиртӏиризарун хӏатӏалгун данде чӏолев вугониги, майданалде вачун вачӏана; хьандолаго нахъасан заруца тункулаго вачунев вукӏана гьев; вачунаго цадахъ гьадинги абулеб букӏана: – Данде чӏоге, гьвел вас!

Принимай же честь, собака, когда тебе дают ее! Таким образом введен был Кирдяга в козачий круг. – Что, панове? – провозгласили во весь народ приведшие его. – Согласны ли вы, чтобы сей козак был у нас кошевым? – Все согласны! – закричала толпа, и от крику долго гремело все поле.

Гьабураб хӏурмат хабар тун тӏаде босе, гьве! – Гьаб къагӏидаялъ Кирдяга вачун вачӏун козаказул сверулъе щвезавуна. – Гьа, гӏолохъаби? – ян ахӏана тӏолго халкъалде гьев вачун вачӏараз. – Гьав козак нилъер кошевойлъун тезе рази ругиш нуж? – ТӀолгоял рази руго, – ян ахӏана халкъалъ; гьеб ахӏиялъ гӏалхода лъикӏалан мехалъ гьоркьоса къотӏичӏого гъугъай букӏана.

Один из старшин взял палицу и поднес ее новоизбранному кошевому.

Старшиназул цояс босун гӏодоб лъун букӏараб гӏарчӏ цӏи вищарав кошевоясда цебе ккуна.

Кирдяга, по обычаю, тотчас же отказался.

Кирдягаца, гӏадаталда рекъон, гьеб гьагъаб параялъ нахъе чӏвана.

Старшина поднес в другой раз. Кирдяга отказался и в другой раз и по-том уже, за третьим разом, взял палицу.

Старшинаяс кӏиабизеги цебе ккуна; кӏиабизеги нахъе чӏвана Кирдягаца, лъабабизе кьураб мехалъ гурони босичӏо гьес гӏарчӏ.

Ободрительный крик раздался по всей толпе, и вновь далеко загудело от козацкого крика все поле.

Разилъиялъул гъугъай бахъана халкъалда гьоркьоб, нахъеги гъугъана авлахъ козаказул гьаркьаз.

Тогда выступило из средины народа четверо самых старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не было на Сечи, ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее ему на голову.

Гьеб мехалъ халкъалда гьоркьоса хъахӏчарал михъазул ва хъахӏаб ботӏрол каралъул ункъояв цеве вахъана (Сечалда цӏакъго херал чагӏи рукӏинчӏо, щаян абуни запо­рожцазул цонигияв жиндирго хвалдалъун холароан); гьев ункъасулго щивас, гӏодоса гьаб заманалде цӏцӏад бан биччараб ракь босун гьесул ботӏрода тӏад лъуна.

Стекла с головы его мокрая земля, потекла по усам и по щекам и все лицо замазала ему грязью.

Лъамияб хӏарш гьесул ботӏродаса гӏодобе чваххана, михъазулъан, кӏаркьабаздасан гӏодобе чвахун тӏолго гьомерго хъублъизабуна.

Но Кирдяга стоял не сдвинувшись и благодарил козаков за оказанную честь.

Амма Кирдяга жиндие гьабураб хӏурматалъе козаказе баркалаги кьолаго, вагъаричӏого вугелъувго чӏун вукӏана.

Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно, были ли так рады другие, как рад был Бульба: этим он отомстил прежнему кошевому; к тому же и Кирдяга был старый его товарищ и бывал с ним в одних и тех же сухопутных и морских походах, деля суровости и труды боевой жизни.

Гьаб къагӏидаялъ лъугӏана хъуй бахъараб, кошевой вищиялъул иш; гьев вищиялъе Бульбадаса цӏикӏкӏун воххарав чи вукӏун ватани тамаша бугоха: гьелдалъун гьес цеве вукӏарав кошевоясдаса къисас бахъана; гьелдаго тӏаде Кирдягаги вукӏана гьесул ракъдадасанниги ралъдадасанниги гьарулел рукӏарал рагъул сапаразда цадахъ вукӏарав цевегосев гьудул; рагъулъ букӏунеб гӏумруялъул лазат бахъи ва захӏмалъаби гьесда цадахъ хӏехьарал рукӏана гьес.

Толпа разбрелась тут же праздновать избранье, и поднялась гульня, какой еще не видывали дотоле Остап и Андрий.

Халкъ рахъ-рахъалде тӏибитӏун биххана гьаб рищиялъул роххел гьабизе; жи­ги гӏумруялда киданиги Остапидаги Андриясдаги бихьичӏеб гьекъолди-кеп багъарана.

Винные шинки были разбиты; мед, горелка и пиво забирались просто, без денег; шинкари были уже рады и тому, что сами остались целы.

Гьакълил тукаби тӏолго тӏотӏона: гьекъел, гӏаракъи, пиво гӏарацго кьечӏого гьартӏан босун унеб букӏана; гьекъел бичулел чагӏи жалго чӏаго хутӏиялдасаго рукӏана роххуца холел.

Вся ночь прошла в криках и песнях, славивших подвиги. И взошедший месяц долго еще видел толпы музыкантов, проходивших по улицам с бандурами, турбанами, круглыми балалайками, и церковных песельников, которых держали на Сечи для пенья в церкви и для восхваленья запорожских дел.

Бахӏарчилъиялъул цӏар гьабулел кучӏдул ахӏулаго, хъуязда ана цадахъго сордо, гьединан баккараб моцӏ гӏемераб мехалъ букӏана кодор бандуралгун, балалайкабигун къватӏабахъ хьвадулел бандурчагӏазухъ балагьун, Сечалда хасго килисаялда дугӏаби ахӏизелъун ва запорожцазул рагъулал ишазул кучӏдул ахӏизелъун хьихьарал килисаялъул кочӏохъабазухъ балагьун.

Наконец хмель и утомленье стали одолевать крепкие головы.

ТӀарамагъада мехталица ва свакаялъ щулатал бутӏрул къинаризе рекӏана.

И видно было, как то там, то в другом месте падал на землю козак. Как товарищ, обнявши товарища, расчувствовавшись и даже заплакавши, валился вместе с ним.

Гьелъ цинги цо гьанив, цо дова гӏодор кколел рихьулаан козакал; гьалмагъас гьалмагъасда къвалги бан, ракӏ чучун, хӏатта гӏодизецин гӏодун цадахъ гӏодор кколел рихьулел рукӏана.

Там гурьбою улегалась целая куча; там выбирал иной, как бы получше ему улечься, и лег прямо на деревянную колоду.

Цо бакӏалда гохӏ бан регулел рихьулаан; дагьав довегӏан цояв вугоан квегӏеналда вегизе бакӏ балагьулевги вукӏун, битӏухъего цо хӏохьоде беткрги гьабун вегулев.

Последний, который был покрепче, еще выводил какие‑то бессвязные речи; наконец и того подкосила хмельная сила, и тот повалился – и заснула вся Сечь.

ТӀарамагъадесев, цогидаздаса дагьав щулатав гӏадав, жи­ги бухьен–магӏнаго гьечӏел каламал рицунев рагӏулаан, ахир гьевги чучизавуна гьакълил гучалъ, гьевги ккана гӏодов, гьединан тӏолго Сечьго кьижун ккана.