Глава VI

Андрий едва двигался в темном и узком земляном коридоре, следуя за татаркой и таща на себе мешки хлеба. – Скоро нам будет видно, – сказала проводница, – мы подходим к месту, где поставила я светильник.

Андрий, мугъзада чадил гьиралги раччун, бецӏаб ва къварицаб ракьул коридоралъуса гӏебеде хӏалалъ татаралда хадув вилълъунев вукӏана. «Гьаб параялъ нилъее канлъи букӏина, – ян абуна гьай нух бачунелъ. – Дица рекӏараб чирахъ лъураб бакӏалде гӏагарлъулел руго нилъ.

И точно, темные земляные стены начали понемногу озаряться.

Абухъего, бецӏаб ракьул къадазда дагь-дагь ккун канлъи речӏизе лъугьана.

Они достигли небольшой площадки, где, казалось, была часовня; по крайней мере, к стене был приставлен узенький столик в виде алтарного престола, и над ним виден был почти совершенно изгладившийся, полинявший образ католической мадонны.

Гьел гьитӏинабго байданлъуде щвана, гьениб гьитӏинабго гьатӏан бугебдайин колеб букӏана, килисаялъуб букӏунеб кашишасул столалъул хӏисабалда къадал ракьанда лъураб столалъ бицунеб букӏана гьеб гьатӏан букӏиналъул, гьелдаги тӏад басралъиялъ тӏубанго цӏвакараб, кьерги хвараб, католиказул букӏунеб, ГӀиса аварагасул эбел Марьямилилан абулеб сурат букӏана.

Небольшая серебряная лампадка, перед ним висевшая, чуть‑чуть озаряла его.

Цебе бан бугеб гьитӏинабго гӏарцул чирахъалъ гьелда дагь-дагь канлъи речӏизабулеб букӏана.

Татарка наклонилась и подняла с земли оставленный медный светильник на тонкой высокой ножке, с висевшими вокруг ее на цепочках щипцами, шпилькой для поправления огня и гасильником.

Къулизеги къулун, татаралъ жинца гьаниб тун букӏараб тӏеренаб борхатаб боххалда чӏараб пахьул чирахъ кодобе босана; гьеб чирахъ сверун гӏисинал рахсазда ран гъуцӏдул, цӏа рекъезабулеб махугӏучӏ ва чирахъ свинабулеб жо бугоан.

Взявши его, она зажгла его огнем от лампады.

Босизеги босун гьелъ гьеб сураталда цебе бугеб чирахъуда цвизабун рекӏинабуна.

Свет усилился, и они, идя вместе, то освещаясь сильно огнем, то набрасываясь темною, как уголь, тенью, напоминали собою картины Жерардо della notte .

Канлъи цӏикӏкӏана гьелъ гьел цин кутакалда канлъи речӏулаго, цин тӏурччигӏан чӏегӏераб рагӏад базабулаго, цадахъ рилълъунеб мехалъ сардил Герардо абулев художникас рахъарал суратазда релълъунаан.

Свежее, кипящее здоровьем и юностью, прекрасное лицо рыцаря представляло сильную противоположность с изнуренным и бледным лицом его спутницы.

ЦӀилъи тӏатараб сахлъи ва бахӏарлъи жиндилъ гьалделеб бугеб гьав бахӏарчиясул гӏажаибго берцинаб гьумерги гьесда цадахъ йигей гӏадамалъул инжитлъун хӏал лъугьараб ва кьерукъаб гьумерги кутакалда цоцадаса рикӏад ругел сураталлъун кколел рукӏана.

Проход стал несколько шире, так что Андрию можно было пораспрямиться.

Гьал рилълъунеб нух дагьалъ гӏатӏилъана. Гьелъ Андриясе гъеж-бох битӏизабизе санагӏат ккана.

Он с любопытством рассматривал сии земляные стены, напомнившие ему киевские пещеры.

Киевалъул нохъабазда релълъарал гьал ракьул къедазухъ балагьизе лъугьана гьав тамашалъун.

Так же как и в пещерах киевских, тут видны были углубления в стенах и стояли кое‑где гробы; местами даже попадались просто человеческие кости, от сырости сделавшиеся мягкими и рассыпавшиеся в муку.

Киевалъул нохъабазда гӏадин гьанирги къедазда жанире рахъарал картӏал рихьулаан; бакӏ бакӏалда лъун жаназабиги ругоан; бакӏ бакӏалда гӏадамасул гьадинго рукьбиги цин ратулел рукӏана; рагьаялъ гьел тамахлъун ханжу гӏадин щущан унел рукӏана.

Видно, и здесь также были святые люди и укрывались также от мирских бурь, горя и обольщений.

Балагьараб мехалъ гьанирги рукӏун руго дин хириял гӏадамал, гьелги гьенир дунялалъул квалквалалдаса, балагьалдаса ва чухьарлъиялдаса рахчулел рукӏараб хӏисаб бугоан.

Сырость местами была очень сильна: под ногами их иногда была совершенная вода.

Бакӏ-бакӏалда рагьай цӏакъго цӏикӏкӏун бугоан; гьезул хӏатӏакь мех-мехалъ тӏубанго лълъин батулеб букӏана.

Андрий должен был часто останавливаться, чтобы дать отдохнуть своей спутнице, которой усталость возобновлялась беспрестанно.

ТӀаде-тӏаде цӏилъун гьалмагъалде бачӏунеб букӏараб свак чучизе Андрий гӏемер чӏезе кколев вукӏана.

Небольшой кусок хлеба, проглоченный ею, произвел только боль в желудке, отвыкшем от пищи, и она оставалась часто без движения по нескольку минут на одном месте.

Гьелъ гӏуркӏараб гьитӏинабго чадил кесекалъ цебегоялдаса нахъе чед щвечӏеб чехь унти гуреб жо гьабичӏо, мех-мехалда тӏатӏала цо чанго минуталъ ягъаричӏого цо бакӏалъуй чӏаралъуйго хутӏулей йикӏана гьай.

Наконец перед ними показалась маленькая железная дверь.

Ахир гьазда цебе гьитӏинаб маххул нуцӏцӏа бихьана.

«Ну, слава богу, мы пришли», – сказала слабым голосом татарка, приподняла руку, чтобы постучать, – и не имела сил.

«Гьа, аллагьасул талихӏалъ нилълъ щвана гьанже», – ян абуна татаралъ чучараб гьаракьалъ, нуцӏцӏа бухизеян борхараб гьелъул квер, хӏал гьечӏого чӏун хутӏана.

Андрий ударил вместо нее сильно в дверь; раздался гул, показавший, что за дверью был большой простор.

Гьелъул бакӏалда Андрияс нуцӏцӏида кутакалда кьабуна; нуцӏцӏида нахъа эркенаб чӏобоголъи букӏиналъе нугӏлъи гьабулеб гъугъай бахъана.

Гул этот изменялся, встретив, как казалось, высокие своды.

Гьеб гъугъай, данде рорхатал кӏамураби кколел гӏадин, хисарулеб букӏана.

Через минуты две загремели ключи, и кто‑то, казалось, сходил по лестнице.

КӀиго минут гӏанасеб мех индал кӏулазул жвар-жвари бахъана, цинги цо чи болъодухъа гъоркье рештӏунев вугев гӏадин ккана.

Наконец дверь отперлась; их встретил монах, стоявший на узенькой лестнице, с ключами и свечой в руках.

Ахир нуцӏцӏа ричӏана; гьазде данде кодор кӏулалгун ва чирахъгун къваридаб болъодухъ чӏарав монахав данде ккана.

Андрий невольно остановился при виде католического монаха, возбуждавшего такое ненавистное презрение в козаках, поступавших с ними бесчеловечней, чем с жидами.

Андрий католиказул монахав вихьараб мехалъ, жиндасан ихтиярго гьечӏого гӏадин чӏун хутӏана. Козаказе гьел цӏакъ квешго рихарал рукӏана, хӏатта жугьутӏазеялдасаги цӏакъ гурхӏел гьечӏел жал гьарулаан гьез гьел монахазе.

Монах тоже несколько отступил назад, увидев запорожского казака, но слово, невнятно произнесенное татаркою, его успокоило.

Запорожьялъул козак вихьидал монахги нахъе къана дагьалъ; амма гьасда щибали бичӏичӏчӏеб рагӏи татаралъ абидал, гьев гӏодове виччана.

Он посветил им, запер за ними дверь, ввел их по лестнице вверх, и они очутились под высокими темными сводами монастырской церкви.

Гъес гьазие канлъи гьабуна, хадуб нуцӏцӏаги къан, болъодухан тӏаде рачана; цинги гьал монастыралъулаб килисаялъул рорхатал ва рецӏал кӏамурабазде гъоркье щун ратана.

У одного из алтарей, уставленного высокими подсвечниками и свечами, стоял на коленях священник и тихо молился.

Рорхатал канаркӏабиги, чирахъалги тӏад лъураб алтаралда цеве, накалдаги чӏчӏун, сихӏ къотӏун какал ралев кашишав вугоан.

Около него с обеих сторон стояли также на коленях два молодые клирошанина в лиловых мантиях с белыми кружевными шемизетками сверх их и с кадилами в руках.

Гьесул кӏиябго рахъалда гьевго гӏадин накалда чӏчӏун, кан багӏарал халгӏатал ва хъахӏаб гуржиба ккурал хамил плащал ретӏарал, кодор чирахъалги ккурал гӏолохъанал монахал ругоан.

Он молился о ниспослании чуда: о спасении города, о подкреплении падающего духа, о ниспослании терпения, об удалении искусителя, нашептывающего ропот и малодушный, робкий плач на земные несчастия.

Гьес аллагьасдасан балагьаздаса хвасарлъизе нухал гьарулел ругоан: шагьаралъе хвасарлъи, ракӏал шулалъи, яхӏ кьей, зигарди-гӏарзалъул гьединго дунялалъул балагьаздаса хӏинкъун гӏодулей къосарухаби тӏаса росеян гьарулеб букӏана гьес алла­гьасдасан.

Несколько женщин, похожих на привидения, стояли на коленях, опершись и совершенно положив изнеможенные головы на спинки стоявших перед ними стульев и темных деревянных лавок; несколько мужчин, прислонясь у колонн и пилястр, на которых возлегали боковые своды, печально стояли тоже на коленях.

ГӀужазда релъарай цо чамго чӏужугӏадан цере ругел бакӏазда ва скамейказда яхӏ хварал, хӏал лъугӏарал бутӏрулги лъун наказда чӏун ругоан; цо чамго бихьинчи вугоан къадазда цун кӏамурабазда гъоркь гьарурал ганчӏил хӏубаздаги цун пашманго накабазда чӏун.

Окно с цветными стеклами, бывшее над алтарем, озарилося розовым румянцем утра, и упали от него на пол голубые, желтые и других цветов кружки света, осветившие внезапно темную церковь.

Столалда тӏасан бугеб кьер-кьераб цӏер ккураб гордоялда рогьалил канбагӏараб канлъи чӏвана, гьелдасан зодил кьерал, тӏогьилал ва цогидал кьеразул канлъул чӏорал хабар гьечӏого бецӏаб килисаги гвангъизабун чӏарбиде речӏчӏана.

Весь алтарь в своем далеком углублении показался вдруг в сиянии; кадильный дым остановился в воздухе радужно освещенным облаком.

Цадахъго стол рикӏкӏаде жанибегӏан жиб бугеб бакӏгун цадахъ гвангъун бихьана; кашишас махӏ гьабулеб чирахъалъул кӏкӏуй бакъул нуралъ гвангъизабураб наккӏ гӏадин гьаваялда чӏана.

Андрий не без изумления глядел из своего темного угла на чудо, произведенное светом.

Андрий жив вугеб бецӏаб букӏнилъан канлъуца гьабураб тамашалъиялъух балагьун гӏажаиблъун хутӏун вукӏана.

В это время величественный рев органа наполнил вдруг всю церковь.

Гьеб мехалъ органалъул чӏухӏун кӏодого бахъараб гьаракьалъ хабар гьечӏого килисаго цӏезабуна.

Он становился гуще и гуще, разрастался, перешел в тяжелые рокоты грома и потом вдруг, обратившись в небесную музыку, донесся высоко под сводами своими поющими звуками, напоминавшими тонкие девичьи голоса, и потом опять обратился он в густой рев и гром и затих.

Гьелъул гьаракь тӏадеса тӏаде биццалъулеб букӏана, цинги зоб гъугъалеб гӏадинаб гъвар-гъвариги бахъун, хабар гьечӏого гӏажаибго берцинаб музыкалъунги лъугьун, борхалъуда, кӏамурабазда гъоркьан гӏебеде кочӏол бакънал рачунеб гьаракьлъун лъугьана; гьел гьаркьал ясазул тӏеренал гьаркьазда релъунаан, цинги гьеб на-хъеги биццатго гъугъазеги лъугьун, нахъойги сихӏ къотгун чӏана.

И долго еще громовые рокоты носились, дрожа, под сводами, и дивился Андрий с полуоткрытым ртом величественной музыке.

Жеги гӏемераб мехалъ рукӏана сородулаго кӏамурабазда гъоркьан рахъунел гьел гьаркьал, гьакӏкӏан кӏалгун тамашалъун хутӏун вукӏана Андрий гьаб кӏодого берцинго бачунеб бугеб музыкаялъухъ гӏинги тӏамун.

В это время, почувствовал он, кто‑то дернул его за полу кафтана.

Гьеб мехалъ цояс хъабчил квелчӏен цӏалеб рагӏана гьасда.

«Пора!» – сказала татарка.

«Рилълъине мех швана», – ян абуна татаралъ.

Они перешли через церковь, не замеченные никем, и вышли потом на площадь, бывшую перед нею.

Лъиданиги рихьичӏого килиса къотӏун рилълъана гьал; цинги гьелда цебе бугеб байданалде раккана.

Заря уже давно румянилась на небе: все возвещало восхождение солнца.

Рогьалица зоб цебего багӏар гьабун букӏана: кинабго жоялъ бакъ баккулеб букӏиналъул ахӏи балеб букӏана.

Площадь, имевшая квадратную фигуру, была совершенно пуста; посредине ее оставались еще деревянные столики, по-казывавшие, что здесь был еще неделю, может быть, только на-зад рынок съестных припасов.

Ункъбукӏунаб сурат бугеб байдан чӏан-чӏобого букӏана: жеги гьелда бакьулъ хутӏун гӏисинал цӏулал столал ругоан; гьез бицунеб букӏана анкьидасаги цӏикӏкӏинчӏеб заманалъ цере гьаниб квен-тӏех бичулеб букӏараб базар букӏин.

Улица, которых тогда не мостили, была просто засохшая груда грязи.

Гъоб заманаялъ къватӏазда гамачӏ кколареб букӏараб, гьеб сабалъун къватӏго бакъвараб хӏаршул гохӏлъун букӏана.

Площадь обступали кругом небольшие каменные и глиняные, в один этаж, домы с видными в стенах деревянными сваями и столбами во всю их высоту, косвенно перекрещенные деревянными же брусьями, как вообще строили домы тогдашние обыватели, что можно видеть и поныне еще в некоторых местах Литвы и Польши.

Байдан сверун кӏудиял ганчӏил ва хӏатӏул цо гъаталъул минаби ругоан; кьочӏол бакӏалда гьезда гъоркь магӏазул хӏисабалда риццатал хӏубал чӏван ругоан, цинги гьездаги тӏад къадал борхалъуда рарщатал хӏубалги ругоан; гьел хӏубал хвалисан чӏварал цӏулал гӏурдул щула гьарун ругоан; гӏадамаз гъоб заманаялъ рукъзал гьедин ралел рукӏана, гьединал рукъзал Литваялдаги, Польшаялдаги бакӏ-бакӏалда гьаб сагӏаталъгицин ратула.

Все они были покрыты непомерно высокими крышами со множеством слуховых окон и отдушин.

Гьел киназдаго цӏагьго рорхатал тӏохал ругоан, гьед тӏохазда гӏемерал гордал ва гьава хӏалтӏизе тарал картӏал ругоан.

На одной стороне, почти близ церкви, выше других возносилось совершенно отличное от прочих здание, вероятно, городовой магистрат или какое‑нибудь правительственное мес-то.

Цояб рахъалдехун килисаялда гӏагарлъуда гӏадин, цогидаздаса борхатго баккун, цоял рукъзабаздаса тӏубанго батӏияб цо мина бихьулаан; гьаб шагьаралъул магистрат ялъуни хӏукуматалъул кинаб бугониги мина букӏун батизе бегьула.

Оно было в два этажа, и над ним вверху надстроен был в две арки бельведер, где стоял часовой; большой часовой циферблат вделан был в крышу.

Гьеб мина кӏигъатаб бугоан, гьелдаги тӏад кӏиго кӏамури гьабун бараб, жанив хъаравул чӏараб бакӏ бугоан; сагӏтил кӏудияб циферблат тӏохда рекъезабун бугоан.

Площадь казалась мертвою, но Андрию по-чудилось какое‑то слабое стенание.

Байдан хвараб жо гӏадин букӏана. Амма Андриясда цо чучго бахъунеб зигарди – зунзуни гӏадинаб жо рагӏана.

Рассматривая, он заметил на другой стороне ее группу из двух‑трех человек, лежавших почти без всякого движения на земле.

Вала-гъалагьараб мехалъ гьесда гьелъул цояб рахъалда щибниги вагъаричӏого гӏодов вегарав кӏиго-лъабго чи вихьана.

Он вперил глаза внимательней, чтобы рассмотреть, заснувшие ли это были или умершие, и в это время наткнулся на что‑то лежавшее у ног его.

Гьал кьижарал чагӏийиш ругел, ялъуни хварал чагӏийиш ругелали лъазе, гьас берал лъикӏ рала-гъалагьизаруна; гьеб мехалъ гьев цо щибалиго хӏатӏакь бегун букӏараб жоялде тӏаде ккана.

Это было мертвое тело женщины, по‑видимому, жидовки.

Гьеб бугоан хварай чӏужугӏаданалъул черх, жугьутӏай йигилан кколаан гьей.

Казалось, она была еще молода, хотя в искаженных, изможденных чертах ее нельзя было того видеть.

Балагьараб мехалъ бахӏарай гӏадан йигоан гьей, амма сурукълъараб, хӏал тӏагӏараб гьурмал хасиятаздасан гьей бахӏарай йикӏин бихьулеб букӏинчӏо.

На голове ее был красный шелковый платок; жемчуги или бусы в два ряда украшали ее наушники; две‑три длинные, все в завитках, кудри выпадали из‑под них на ее высохшую шею с натянувшимися жилами.

Гье­лъул ботӏрода къан багӏараб чилайдул кӏаз букӏана; гӏундул рацунел жал берцинлъизаризе сверун кӏиго мухъ гьабун ккурал маргъалал ругоан; тӏолго кӏургӏараб каралъул кӏиго-лъабго квацӏи гьезда гъоркьан баккун цӏацӏцӏарал бидул рихьазул, бакъвараб габуралде тӏаде далун ругоан.

Возле нее лежал ребенок, судорожно схвативший рукою за тощую грудь ее и скрутивший ее своими пальцами от невольной злости, не нашед в ней молока; он уже не плакал и не кричал, и только по тихо опускавшемуся и подымавшемуся животу его можно было думать, что он еще не умер или, по крайней мере, еще только готовился испустить последнее дыханье.

Гьелда аскӏоб квералъ хъантӏго гьелъул хӏалакъаб керенги ккун бегун лъимер бугоан; каранда рахь батунгуртӏиялъ рес къотӏун ццидахараб лъимералъ жиндир килшаца гьеб керен кьуризабун ккун бугоан. Я гӏодилеб, я ахӏтӏелеб букӏинчӏо гьеб лъимер, гӏицӏго бигьа гьабун эххеде борхулеб ва гӏодобе биччалеб чехьалъухъ балагьун абизе бегьилаан гьеб жеги хун гьечӏилан абун, ялъуни гьанжего гьанже рухӏ бахъизе хӏадурлъулеб бугилан абун.

Они поворотили в улицы и были остановлены вдруг каким‑то беснующимся, который, увидев у Андрия драгоценную ношу, кинулся на него, как тигр, вцепился в него, крича: «Хлеба!»

Къватӏаздехун тирараб мехалъ гьал хабар гьечӏого цо киналиго гӏадаллъарав чияс чӏезаруна. Хирияб чедги босун вачӏунев Андрий вихьараб мехалъ, гьев, цӏиркъ гӏадин речӏун гьесда тӏадгун, «Чед!» – ан ахӏдана.

Но сил не было у него, равных бешенству; Андрий оттолкул его: он полетел на землю.

Амма гьесул гьалаглъи – тӏуриялда рекъараб къуват гьечӏоан; Андрияс на-хъе тункана гьев: гьев гӏо­дов речӏчӏана.

Движимый состраданием, он швырнул ему один хлеб, на который тот бросился, подобно бешеной собаке, из-грыз, искусал его и тут же, на улице, в страшных судорогах испустил дух от долгой отвычки принимать пищу.

Гурхӏарав чияс гьас гьесие цо чед реххун балагьизабуна; тӏурараб гьой гӏадин чадиде тӏаде вортунги речӏчӏун, тӏотӏохъухъун бана; цебегоялдаса на-хъе квен кваначӏого вукӏиналъ гьев, гӏазабалги хӏехьолаго, гьаб бакӏалъув къватӏнавго хвана.

Почти на каждом шагу поражали их страшные жертвы голода.

Гали бахъараб щиналъур ратулел рукӏарал ракъиялъул балагьазул квешал гӏламатаз тамашалъизарулел рукӏана гьал.

Казалось, как будто, не вынося мучений в домах, многие нарочно выбежали на улицу: не ниспошлется ли в воздухе чего‑нибудь, питающего силы.

Рукъор жанир ругел гӏазабал хӏехьезе кӏвечӏого гӏемерисел къватӏнаре лъутараб гӏадинаб хӏисаб кколеб букӏана: гьаваялдасан, зодисангӏаги бортилародай щибниги кваназе жоян абураб пикру гьабураб хӏисаб кколаан.

У ворот одного дома сидела старуха, и нельзя сказать, заснула ли она, умерла или просто позабылась: по крайней мере, она уже не слыхала и не видела ничего и, опустив голову на грудь, сидела недвижимо на одном и том же месте.

Цо минаялъул кавудал кӏалтӏа гӏодойчӏун цо херай чӏужугӏадан йигоан; кьижуниш гьай йигей, хуниш йигей, ялъуни гьадинго лъавудаса униш йигеяли абизе захӏмат букӏана; кигӏан кин бугониги, гьелда шибниги жо я бихьулеб, я рагӏулеб букӏинчӏо, каранде бетӏерги дализабун цохӏого цо бакӏалда ягъаричӏого гӏодойчӏун йикӏана гьей.

С крыши другого дома висело вниз на веревочной петле вытянувшееся, иссохшее тело.

Цогидаб минаялъул тӏохдаса гӏодое далун кварил кӏичӏиде бараб халалъараб ва бакъвараб къаркъала бугоан.

Бедняк не мог вынести до конца страданий голода и захотел лучше произвольным самоубийством ускорить конец свой.

Гьев гъарибасда ахиралде гӏунтӏизегӏан ракъиялъул гӏазаб хӏехьезе кӏун гьечӏоан, бокьун тӏаде босараб хвалцаго лъугӏизабун лъикӏ гӏазабилан абураб хӏукму гьабун бугоан гьес.

При виде сих поражающих свидетельств голода Андрий не вытерпел не спросить татарку: жизнь? Если человеку приходит последняя крайность, тогда, делать нечего, он должен питаться тем, чем дотоле брезговал; он может питаться теми тварями, которые запрещены законом, все может тогда пойти в снедь. – Неужели они, однако ж, совсем не нашли, чем пробавить – Все переели, – сказала татарка, – всю скотину.

Ракъиялъул гьал гӏадан виххизарулел гӏаламатал рихьараб мехалъ, Андриясда кӏвечӏо татаралъе гьаб суал кьечӏого яхӏ гьабизе: – Унгойин абун, гьазда бетӏербахъизе щибниги жойиш батичӏеб? ГӀадамасде тӏаде гьадинаб гьечӏолъи рештӏани, гьеб мехалъ щибилеб, гьеб мех щвезегӏан ракӏ къалеб букӏараб жоги квине бегьила гьес, щибго жо квине бегьила гьеб мехалъ. – Кинабго жо лъугӏизабуна кванан, – ан абуна татаралъ. – ТӀолго хӏайванал: я чу, я гьве, хӏатта гӏункӏцин батизе гьечӏо шагьаралда гьанже.

Ни коня, ни собаки, ни даже мыши не найдешь во всем городе. У нас в городе никогда не водилось никаких запасов, все привозилось из деревень. – Но как же вы, умирая такою лютою смертью, все еще думаете оборонить город? – Да, может быть, воевода и сдал бы, но вчера утром полковник, который в Буджаках, пустил в город ястреба с запиской, чтобы не отдавали города; что он идет на выручку с полком, да ожидает только другого полковника, чтоб идти обоим вместе.

Нижер гьаб шагьаралда кидаго букӏинчӏо запасалъе, нахърателалъе сурсат цӏунулеб гӏадат: кинабго жо росабалъан бачӏунаан. – Гьедигӏан гурхӏел тараб хвалца холел ругел нужеда жиги гьаб шагьар цӏунизе ракӏалда кинха бугеб? – Битӏун буго, воеводаяс шагьар кьезеги бегьилаан, амма Бужаналда вугев полковникас шагьаралъубе хӏатӏида кагъатги бухьун хъиргъу биччан бачӏун буго; гьеб кагътида шагьар кьогейилан хъван рагӏула: жив полкги бачун ал хвасар гьаризе вачӏунев вугин, амма цогидав полковник тӏаде гӏунтӏизегӏан чӏун вугин, гьевги щвараб мехалъ, кӏиялго щвелин абун бугила.

И теперь всякую минуту ждут их…

Гьанже гьел рачӏиналъухъ минуталдаса минуталде балагьун руго...

Но вот мы пришли к дому.

Гьа, гьале нилъ рукъоре швана.

Андрий уже издали видел дом, непохожий на другие и, как казалось, строенный каким‑нибудь архитектором итальянским. Он был сложен из красивых тонких кирпичей в два этажа.

Андриясда рикӏкӏадасанго бихьизе лъугьана цогидазда релъинчӏеб мина; италиялъул архитекторас бараб гӏадинаб хӏисаб бугоан гьалъул: берцинаб тӏеренаб кирпичалъул бараб кӏигъатаб мина бугоан гьаб.

Окна нижнего этажа были заключены в высоко выдавшиеся гранитные карнизы; верхний этаж состоял весь из небольших арок, образовавших галерею; между ними видны были решетки с гербами. На углах дома тоже были гербы.

Гъоркьияб гъаталъул гордал къватӏирехун хутӏун борхалъуда чӏарал ганчӏил карнизазда жанир ругоан; тӏасияб гъат цадахъго гӏисинал рагъал лъугьунел кӏамурабазул гьабураб бугоан; гьезда гьоркьор, гербал тӏад рекъезарурал, маххул хьурал, решеткаби ругоан; минаялъул букӏназдаги ругоан гербал.

Наружная широкая лестница из крашеных кирпичей выходила на самую площадь.

Къватӏисан бугеб кьер гьабураб кирпичалъул гӏатӏидаб болъо битӏухъе байданалде баккун бугоан.

Внизу лестницы сидело по одному часовому, которые картинно и симметрически держались одной рукой за стоявшие около них алебарды, а другою подпирали наклоненные свои головы, и, казалось, таким образом, более походили на изваяния, чем на живые существа.

Болъодул аххада цо-цо хъаравул вугоан гӏодовчӏун цоцада релъараб куцалда цо-цо квералъ гӏоркьалги гӏодор цвизарун чӏезарурал швалтабиги ккун, цояб квералъги къуларал бутӏрул ккун ругоан гьез, гьеб къагӏидаялъ ругел гьел чӏагоял жалаздаялдаса ганчӏил жалазда релъунаан.

Они не спали и не дремали, но, казалось, были нечувствительны ко всему: они не обратили даже внимания на то, кто всходил по лестнице.

Гьел я кьижун рукӏинчӏо, я сонелел рукӏинчӏо, амма щибниги жоялде кӏвар буссинабизе кӏолеб хӏал гьезул букӏинчӏилан кколаан; хӏатта гьез халцин гьабичӏо болъодухъа тӏаде рахунел чагӏи щалали.

На верху лестницы они нашли богато убранного, всего с ног до головы вооруженного воина, державшего в руке молитвенник.

Болъодухъа тӏаде рахингун гьезда цӏакъ къачӏа-кӏатӏарав, тӏад кутакалда ярагъ-матахӏги барав, кодоб дугӏабазул тӏехьгун вугев рагъухан ватана.

Он было возвел на них истомленные очи, но татарка сказала ему одно слово, и он опустил их вновь в открытые страницы своего молитвенника.

Гьев жиндир свакарал берал рорхун гьазух балагьизеян гьесигун, татаралъ цохӏо рагӏи абуна; цинги гьес берал ричӏун цебеккун бугеб тӏехьалде къулизаруна.

Они вступили в первую комнату, довольно просторную, служившую приемною или просто переднею. Она была наполнена вся сидевшими в разных положениях у стен солдатами, слугами, псарями, виночерпиями и прочей дворней, необходимою для показания сана польского вельможи как военного, так и владельца собственных поместьев.

Цеберукълъун бугеб гӏураб куцалда кӏудияб тӏоцебесеб рукъоре лъугьана гьал; къадал ракьаназдаса гӏебеде батӏи-батӏияб къагӏидаялда гӏодор чӏун ругел солдатазул, хъулухъчагӏазул, гьаби хьихьулезул, гьакълил тӏалаб гьабулезул ва гьав воевода поляказул кӏудияв рагъулав цевехъанлъун ва кӏудиял имениябазул бетӏергьанлъун вукӏин бихьизабизе къваригӏунел цогидал хъулухъчагӏазул цӏун бугоан гьеб рукъ.

Слышен был чад погаснувшей свечи. Две другие еще горели в двух огромных, почти в рост человека, подсвечниках, стоявших посередине, несмотря на то что уже давно в решетчатое широкое окно глядело утро.

Свинабураб хӏедул чирахъул режул махӏ чвалеб букӏана: гӏадамасул логол борхалъи бугел цӏакъ кӏудиял чирахъал лъолел жалазда тӏад лъураб цогидаб кӏиго хӏедул чирахъ рукъ бакьулъ бугоан жеги бакухъе, маххул чали ккураб гӏатӏидаб гордохан рогьалил гӏуж цебегоялдаса нахъего баккун бугониги.

Андрий уже было хотел идти прямо в широкую дубовую дверь, украшенную гербом и множеством резных украшений, но татарка дернула его за рукав и указала маленькую дверь в боковой стене.

Андрий битӏухъего гербги тӏад чӏвараб ва цоги-цогидал жалаз чӏухӏизабураб гӏебаб миккил нуцӏцӏихъан жаниве ине гьесана; амма татаралъ туркӏун гьасул къвалгун, хьолбодехун бугеб къадада бугеб гьитӏинаб нуцӏцӏа бихьизабуна.

Этою вышли они в коридор и потом в комнату, которую он начал внимательно рассматривать.

Гьеб нуцӏцӏихъан гьал коридоралъуре, цинги рокъоре жанире раккана; кӏвар кьун гьеб рукъалъухъ балагьизе лъугьана гьев.

Свет, проходивший сквозь щель ставня, тронул кое‑что: малиновый занавес, позолоченный карниз и живопись на стене.

ЦӀулагордоялъул картӏинисан речӏчӏулеб букӏараб канлъи щиб-щибниги жоялде речӏчӏулеб букӏана: канбагӏараб гордабигъалда, месед кку­раб карнизалда ва къадада ругел суратазда.

Здесь татарка указала Андрию остаться, отворила дверь в другую комнату, из которой блеснул свет огня.

Гьанив чӏаян Андриясдаги бихьизабун, татаралъ цогидаб рукъалъул нуцӏцӏа ричӏана, гьенисан цӏадул канлъи паркъана.

Он услышал шепот и тихий голос, от которого все потряслось у него.

Гьасда тӏолго черхго жиндасан сородараб шуршури ва гӏодоцараб гьаракь рагӏана.

Он видел сквозь растворившуюся дверь, как мелькнула быстро стройная женская фигура с длинною роскошною косою, упадавшею на поднятую кверху руку.

Дагьаб ричӏараб нуцӏцӏида гьоркьосан гьасул бер чӏвана хехго паркъун инеб, эххеде борхараб кверде далараб, гӏажаибго берцинаб гъалги бугей цо чӏужугӏадамалъул чӏурканаб лагаялда.

Татарка возвратилась и сказала, чтобы он взошел.

Нахъ юссун ячӏарай татаралъ гьасда жаниве вачӏайилан абуна.

Он не помнил, как взошел и как затворилась за ним дверь.

Кин жив жа­ниве лъугьаравали, кин жинда хадуб нуцӏцӏа къарабали гьасда ракӏалда гьечӏо.

В комнате горели две свечи; лампада теплилась перед образом; под ним стоял высокий столик, по обычаю католическому, со ступеньками для преклонения коленей во время молитвы.

Рокъоб рекӏун кӏиго чирахъ бу­гоан, образалда цебе даим бакухъе букӏунеб чирахъги бугоан; гьелда гъоркь борхатаб стол бугоан; католиказул гӏадаталда рекъон как балелъуб наку чӏвазе гьитӏинал болъал ругоан гьелда цере.

Но не того искали глаза его.

Амма гьеб гуреб гьасул бераз балагьулеб букӏараб.

Он повернулся в другую сторону и увидел женщину, казалось, застывшую и окаменевшую в каком‑то быстром движении.

Цояб рахъалдехун вуссиндал, гьасда хехго унелъул цӏоро-гъорон, гамачӏ лъугьун хутӏарай гӏадинай чӏужугӏадан йихьана.

Казалось, как будто вся фигура ее хотела броситься к нему и вдруг остановилась.

ТӀолго черхго гьасде бортизехъинеб букӏун, хабар гьечӏого чӏун хутӏараб гӏадинаб хӏисаб бугоан гьалъул.

И он остался также изумленным пред нею.

Гьевги чӏун хутӏана гьалда цеве гӏажаиблъун.

Не такою воображал он ее видеть: это была не она, не та, которую он знал прежде; ничего не было в ней похожего на ту, но вдвое прекраснее и чудеснее была она теперь, чем прежде. Тогда было в ней что‑то неоконченное, недовершенное, теперь это было произведение, которому художник дал последний удар кисти.

Гьадинай йигилан кколеб букӏинчӏо гьасда гьай; дой, цее жинда лъалей йикӏарай гӏадан йикӏинчӏо гьай; кигӏан дагьабниги долда релъараб бакӏ гьечӏоан гьалъул, амма цебеялдаса кӏиго бутӏаялъ берцинайги гӏажаибго гьайбатайги йигоан гьай гьанже; доб мехалъ гьалъулъ цо киналиго камиллъичӏеб, жеги тӏубан бахъинчӏеб гӏаламат букӏана; гьанжеян абуни гьалъул сурат бахъулев вукӏун художникас тӏарамагъадисеб хӏалтӏиги гьабун тӏубан бетӏералде бахъараб сурат бугоан гьаб.

Та была прелестная, ветреная девушка; эта была красавица – женщина во всей развившейся красе своей. Полное чувство выражалося в ее поднятых глазах, не отрывки, не намеки на чувство, но все чувство.

Дой йикӏана гӏажаибго берцинай, тӏадагьай гӏадан; гьаян абуни, жиндир берцинлъи камиллъарай, цӏубарай, хӏатталдаса ун берцинай гӏадан йикӏана.

Еще слезы не успели в них высохнуть и облекли их блистающею влагою, проходившею душу. Грудь, шея и плечи заключились в те прекрасные границы, которые назначены вполне развившейся красоте; волосы, которые прежде разносились легкими кудрями по лицу ее, теперь обратились в густую роскошную косу, часть которой была подобрана, а часть разбросалась по всей длине руки и тонкими, длинными, прекрасно согнутыми волосами упадала на грудь.

ТӀаде рорхарал гьелъул беразулъ тӏубараб камилаб рекӏел хӏал бихьулеб букӏана, шакаб рекӏел хӏал гуреб, рекӏел хӏалалде гьеси гуреб, тӏубарабго рекӏел хӏал бихьулеб букӏана, Жеги гьезда магӏу бакъван букӏинчӏо, рекӏелъан бачӏараб кунчӏараб лълъел цӏун рукӏана гьелъул гьел берал; керен, габур ва гъуждул тӏубараб берцинлъиялъе букӏине кколеб роцада ругоан; некӏо гьормадаса гъоркье тӏадагьго гьуршун рукӏунел рукӏарал ботӏрол расалъул квацӏаби, гьанже биццатаб, хӏатталдаса ун берцинаб гъаллъун лъугьун бугоан; гьелъул цо бутӏа данде бакӏарун букӏана, цогидаб бутӏаян абуни, гъеж халаса гьуршарал расаллъун, каранде далун букӏана: цохӏо хутӏичӏого гьалъул хасиятал хисун ругилан кколаан.

Казалось, все до одной изменились черты ее. Напрасно силился он в них отыскать хотя одну из тех, которые носились в его памяти, – ни одной!

ГӀадада эргъелев вукӏана гьав жиндир рекӏелъ рукӏарал гьалъул гӏаламатазул цонигияб ракӏалде щвезабизе, цониги батичӏо.

Как ни велика была ее бледность, но она не помрачила чудесной красы ее; на-против, казалось, как будто придала ей что‑то стремительное, неотразимо победоносное.

Кигӏан кьер тӏун букӏанигн, кигӏан дагьабниги гьалъул гӏажаибаб берцинлъиялъе мукъсанлъи букӏинчӏо, хӏатта гьелде гӏаксалда – цо тамашаяб, паркъараб нахъе чӏвазе кӏулареб гӏаламат бачӏун бугоан гьелде тӏаде.

И ощутил Андрий в своей душе благоговейную боязнь и стал неподвижен перед нею.

Гьелдасан Андриясул рекӏелъе цо хӏеренаб хӏинкъи лъугьана, вагъаричӏого чӏана гьелда цеве гьев.

Она, казалось, также была поражена видом козака, представшего во всей красе и силе юношеского мужества, который, казалось, и в самой неподвижности своих членов уже обличал развязную вольность движений; ясною твердостью сверкал глаз его, смелою дугою выгнулась бархатная бровь, загорелые щеки блистали всею яркостью девственного огня, и, как шелк, лоснился молодой черный ус. – Нет, я не в силах ничем возблагодарить тебя, великодушный рыцарь, – сказала она, и весь колебался серебряный звук ее голоса. – Один бог может возблагодарить тебя; не мне, слабой женщине…

Балагьараб мехалъ гьейги тамашалъун хутӏун йикӏана, гьав гӏолилаб ригьалда букӏунеб берцинлъиялъ ва гучаб бихьинчилъиялъ цӏуварав козакасул куцалъухъ балагьун; хӏисаб гьабураб мехалъ, гьасул лугбузул рагъарунгутӏиялъго бицунеб бугоан гьасул бокьухъан эркенго биччантун хӏалтӏулеб черх букӏин; баянаб къвакӏиялъул кунчӏи бугоан гьасул беразулъ, хӏинкъи гьечӏеб кӏичӏиялъ кӏичӏун чӏун бугоан бархаталъул гӏадаб кьенсер, бакъуцагун гьороца бецӏаб кьер чӏвазабураб кӏаркьен бугоан бахӏарлъиялъул цӏаялъул гвангъиялъ кенчӏелеб, чиллай гӏадин кьурун бихьулаан бахӏараб чӏегӏераб михъ. – Йохъ, дуе гӏураб баркала кьезегӏанасеб хӏал гьечӏо дилъ, ракӏ гӏатӏидав бахӏарчи, – ян абуна гьелъ, гьеб абулаго гьалъул гӏарцулаб гьаракь цадахъго сородилеб букӏана. – Аллагьасул гурони хӏал кӏвеларо дуе рекъараб баркала кьезе, дун гӏадай хӏалукъай гӏадамалъул...

Она потупила свои очи; прекрасными снежными полукружьями надвинулись на них веки, окраенные длинными, как стрелы, ресницами. Наклонилося все чудесное лицо ее, и тонкий румянец оттенил его снизу.

Гьединги абун гьалъ жиндир берал гӏодоре балагьизаруна; гӏажаибго берцинго гӏаздал кескал гӏадин, башдаб гор гьабун чӏун ругоан гьезда тӏад тӏилххал, гьел сверун ругел расал, чӏорал гӏадин, халатго чӏун ругоан; гьалъул гьаб цадахъго гьайбатаб гьумерги гӏодобе къулана, гьелъ гъоркьан тӏеренго тӏибитӏараб багӏарлъиялъ рагӏад речӏизабуна.

Ничего не умел сказать на это Андрий. Он хотел бы выговорить все, что ни есть на душе, – выговорить его так же горячо, как оно было на душе, – и не мог.

Гьелда щибниги жо абун бажарулеб букӏинчӏо Андриясухъа; рекӏелъ бугеб щинаб жо абизе бокьилаан гьасие, гьебги рекӏелъ бугеб куцалда гьалагго абизе бокьилаан; бокьани щиб – бажарулеб букӏинчӏо.

Почувствовал он что‑то заградившее ему уста: звук отнялся у слова; почувствовал он, что не ему, воспитанному в бурсе и в бранной кочевой жизни, отвечать на такие речи, и вознегодовал на свою козацкую натуру.

Сунцаялиго кӏал-мацӏ къотӏизабураб гӏадин ккана гьасда; рагӏул гьаракьго къотӏана; гьединал каламазе бурсаялда ва гочарун вукӏунеб кьалулаб яшавалда тарбия щварав жинца жаваб кьезе хӏал кӏулареблъи лъана гьасда, гьелъ жиндирго козакасулаб нафсалда ццидахана гьав.

В это время вошла в комнату татарка.

Гьеб мехалъ рокъое жание лъугьун татарай ячӏана.

Она уже успела нарезать ломтями принесенный рыцарем хлеб, несла его на золотом блюде и поставила перед своею панною.

Гьеб мехалда гьелъ бахӏарчияс бачӏараб чедги цогидаб квен-тӏехги къотӏ-къотӏун хӏадур гьабун лъугӏун бугоан, меседил бошгъапалъуб лъун босун бачӏун гьелъ гьеб жиндир бетӏергьаналда цебе лъуна.

Красавица взглянула на нее, на хлеб и возвела очи на Андрия – и много было в очах тех.

Берцинай цин гьелде, цинги чадиде балагьана, хадуб берал Андриясде рорхана, гӏемераб жо бицунеб букӏана гьел бераз.

Сей умиленный взор, выказавший изнеможенье и бессилье выразить обнявшие ее чувства, был более доступен Андрию, чем все речи.

Рекӏелъ бугеб хӏал тӏатинабизе, гьечӏеб къуваталъул бицу­неб букӏараб гьаб хӏеренаб бер балагьи лъикӏ бичӏчӏулеб букӏана Андриясда тӏолго каламаздасаги.

Его душе вдруг стало легко; казалось, все развязалось у него.

Хабар гьечӏого гьасул рекӏее бигьалъи бачӏана; гьесул тӏолго жо бич-бичун араб гӏадин лъугьана.

Душевные движенья и чувства, которые дотоле как будто кто‑то удерживал тяжкою уздою, теперь почувствовали себя освобожденными, на воле и уже хотели излиться в неукротимые потоки слов, как вдруг красавица, оборотясь к татарке, беспокойно спросила: – А мать?

Гьеб мех щвезегӏан цо кинабалиго бакӏаб чӏолорхоялъ ккун гӏадин букӏараб жо, гьанже эркенлъуде бокьухъин биччантараб гӏадинаб хӏисаб ккана, гьукъиго гьечӏел рагӏабазул чваххилъун ине хӏадурлъун букӏана рекӏелъ бугеб кинабго жо. Амма гьеб параялъ татаралдехун кьурун юсун гьай берциналъ ургъел ккун гьикъана: – Эбел?

Ты отнесла ей? – Она спит. – А отцу? – Отнесла.

Эбелалъе щвезабичӏебиш? – Гъой кьижун йиго. – Инсуе? – Щвезабуна.

Он сказал, что придет сам благодарить рыцаря.

Гъос абуна бахӏарчиясе баркала кьезе живго вачӏинилан абун.

Она взяла хлеб и поднесла его ко рту.

Гьалъ босун чед кӏалдиб лъуна.

С неизъяснимым на-слаждением глядел Андрий, как она ломала его блистающими пальцами своими и ела; и вдруг вспомнил о бесновавшемся от голода, который испустил дух в глазах его, проглотивши кусок хлеба.

Бицун хӏал кӏулареб разилъиялда балагьулев вукӏана Андрий гьалъ жиндирго кенчӏелел ругел килшаз бекунго бекун чед кунеб куцалъухъ; цинги цойидасан вакъуца гӏдаллъарав, чадил кесек кӏкӏвингун балагьун гьавги вукӏаго рухӏ бахъарав чи ракӏалде щвана гьасда.

Он побледнел и, схватив ее за руку, закричал: – Довольно! не ешь больше!

Гьасул кьер тӏуна, цинги къан гьалъул кверги ккун «ГӀела! Кунге тӏокӏаб!

Ты так долго не ела, тебе хлеб будет теперь ядовит, И она опустила тут же свою руку, положила хлеб на блюдо и, как покорный ребенок, смотрела ему в очи.

ГӀемераб мехалъ кваначӏого йикӏиналъ гьаб чед дуе загьролъун ккезе буго», – ян ахӏдана гьав. Цинги гьалъ гьагъаб параялъ квер гӏодобе биччана; гъадароялъуб чедги лъун, мутӏигӏай лъимер гӏадин, гьесул бадие балагьун чӏана.

И пусть бы выразило чье‑нибудь слово… но не властны выразить ни резец, ни кисть, ни высоко‑могучее слово того, что видится иной раз во взорах девы, нижé того умиленного чувства, которым объемлется глядящий в такие взоры девы. – Царица! – вскрикнул Андрий, полный и сердечных, и душевных, и всяких избытков. – Что тебе нужно? чего ты хочешь? прикажи мне!

Лъилниги гьалъул бицине гӏураб гьунаралъул рагӏи батани, бицеха гьанже... я устарасул носол, я кисталъул, я сундего хӏалкӏолъи бугеб рагӏул гьунар гӏеларо цо-цо мехалъ ясалъул берзул балагьиялъулъ бихьулеб жо баян гьабизе, хасго гьеб берзул балагьиялъухъ хал гьабулев вугесул рекӏел хӏалалдасан борцани гурони. «Паччахӏ! – ан ахӏана рекӏел ва цогидал хӏалаз цӏурав Андрияс. – Щиб дуе хӏажат бугебали, щиб дуе къваригӏарабали буюре дида!

Задай мне службу самую невозможную, какая только есть на свете, – я побегу исполнять ее!

Дунялалда бищун тӏубазабизе рес гьечӏеб хъулухъ тӏад къай дида, – дун гьеб тӏубазабизе вортизе вуго!

Скажи мне сделать то, чего не в силах сделать ни один человек, – я сделаю, я погублю себя.

Цониги чиясухъа гьабун хӏал кӏулареб иш къай дида тӏад, – дица гьеб бетӏералде бахъинабизе буго, дица рухӏ бичизе буго...

Погублю, погублю! и погубить себя для тебя, клянусь святым крестом, мне так сладко… но не в силах сказать того!

Кигӏан дагьавниги барахщизе гьечӏо дирго рухӏалда! Хирияб хъанчил цӏар бахъун гьедула дун, дуе гӏолон рухӏ кьей дие цӏакъ гьуэнаб жо буго.

У меня три хутора, половина табунов отцовских – мои, все, что принесла отцу мать моя, что даже от него скрывает она, – все мое.

Дир лъабго бакӏалда кули буго, инсул рехъабазул раршадал дир руго, инсуе ячӏунеб мехалъ эбелалъ бачӏараб щинаб жо хӏатта гьелъ инсудаса балъго гьабун цӏунараб щинаб жоцин тӏолго дир буго!

Такого ни у кого нет теперь у козаков наших оружия, как у меня: за одну рукоять моей сабли дают мне лучший табун и три тысячи овец.

Дир гӏадаб ярагъ цониги козакасул гьечӏо гьаб заманаялъ: гӏицӏго дир хвалчадул гӏоркьалъухъ кьола бищун лъикӏаб илхъиги лъабазарго гӏиги.

И от всего этого откажусь, кину, брошу, сожгу, затоплю, если только ты вымолвишь одно слово или хотя только шевельнешь своею тонкою черною бровью!

Гьеб кинабго жоялде мугъ реххила дица, реххунго тела, бухӏила, гӏурулъ гъанкъизабила цохӏого цо рагӏи дуца абуниги, хӏатта дурго гьеб чӏегӏераб кьенсер къинкӏизабуницин гӏела!

Но знаю, что, может быть, несу глупые речи, и некстати, и нейдет все это сюда, что не мне, проведшему жизнь в бурсе и на Запорожье, говорить так, как в обычае говорить там, где бывают короли, князья и все что ни есть лучшего в вельможном рыцарстве.

Амма лъала дида, гӏадалал харбал рицунел ратизеги бегьула дица, гьаб кинабго хабар гьаниб рекъарабги гьечӏо, гьелъул заманги гуро гьаб, къирарзаби, князьзаби ва бищун лъикӏал бахӏарчиял церехъаби рукӏунеб бакӏалда бицунеб гӏадинаб хабар бурсаялда ва Запорожьялда гӏурав дица бицине ирга щун гьечӏо.

Вижу, что ты иное творенье бога, нежели все мы, и далеки пред тобою все другие боярские жены и дочери‑девы.

Ниж киналго гӏадай гурей аллагьасул цо батӏаяб рижи йиго мун, дудаса цӏакъ рикӏкӏад руго цогидал тӏолго бояр руччаби ва ясал-чагӏи.

Мы не годимся быть твоими рабами, только небесные ангелы могут служить тебе.

Ниж дур лагъзаллъун рукӏине рекъон гьечӏо; гӏицӏго зодил малаикзаби рекъарал руго дуе хъулух гьабизе.

С возрастающим изумлением, вся превратившись в слух, не проронив ни одного слова, слушала дева открытую сердечную речь, в которой, как в зеркале, отражалась молодая, полная сил душа.

ТӀадеса тӏаде цӏикӏкӏунеб букӏараб пашманлъиялда цадахъго черхго гӏинлъун бахъун, щибниги рагӏи абичӏого гӏинтӏамулеб букӏана ясалъ, ричӏун цебе лъураб, рекӏелъан чваххулеб бугеб, бахӏараб, къуваталъ цӏураб хӏал матӏудулъан гӏадин жинда жанисан бихьулеб букӏараб каламалъух.

И каждое простое слово сей речи, выговоренное голосом, летевшим прямо с сердечного дна, было облечено в силу.

Ва битӏухъе рекӏел тӏиндаса пархун бачӏунеб гьаркьица абураб щибаб гӏадатаб рагӏи жибго гучлъун букӏана.

И выдалось вперед все прекрасное лицо ее, отбросила она далеко назад досадные волосы, открыла уста и долго глядела с открытыми устами.

Цебе баккун чӏана гьелъул гӏажаибго берцинаб гьумер, добе рикӏкӏаде нахъе щапизабуна гьалъ цо хӏалалда чӏолареб кар, кӏалги гьакӏкӏана, гӏемераб ме­ халъ балагьун хутӏана гьей кӏалги гьакӏкӏавухъе.

Потом хотела что‑то сказать и вдруг остановилась и вспомнила, что другим назначеньем ведется рыцарь, что отец, братья и вся отчизна его стоят позади его суровыми мстителями, что страшны облегшие город запорожцы, что лютой смерти обречены все они с своим городом… И глаза ее вдруг наполнились слезами; быстро она схватила платок, шитый шелками, набросила себе на лицо его, и он в минуту стал весь влажен; и долго сидела, забросив назад свою прекрасную голову, сжав белоснежными зубами свою прекрасную нижнюю губу, – как бы внезапно почувствовав какое укушение ядовитого гада, – и не снимая с лица платка, чтобы он не видел ее сокрушительной грусти. – Скажи мне одно слово! – сказал Андрий и взял ее за атласную руку.

Цинги цо жо абизехъинейиш йикӏун, хабар гьечӏого чӏун хутӏана, танкан ракӏалде бачӏана гьелда рыцарасул къисмат батӏияб букӏине кколеблъи, эмен, вацал ва тӏолго ватӏанго гьесухъа гурхӏел тун рецӏел бахъизе хӏадурлъун гьесул мугъзада нахъа чӏун рукӏин, шагьар сверун ккун ругел запорожцал цӏакъ квешал рукӏин, жал тӏолго жидер шагьаргун цадахъ гурхӏел тараб хвалца хвезаризе рукӏин... цинги цойидасан гьалъул берал магӏица цӏуна, хех кӏутӏун чиллаялъ къачӏан букъараб квер бацӏцӏ босун гьалъ гьурмада чӏвана, минуталда жаниб биччана гьеб; гӏемераб мехалъ йикӏана гьай гӏодойчӏун берцинаб бетӏерги нахъехун гьетӏизабун гӏазухъахӏал цабзаз жиндирго берцинаб гъоркьияб кӏветӏги хӏанчӏун; цощинаб загьруяб борхьица хабар гьечӏого хӏанчӏараб мехалъ гӏадин квеш йиххараб ургъел чӏвай гьасда бихьиларедухъ гьурмада чӏвараб квербацӏцӏ бахъуларого йигей хӏисаб бугоан гьалъул. – Цохӏо рагӏи бице дуца дида! – янги абун, Андрияс гьалъул атласгӏадаб квер ккуна.

Сверкающий огонь пробежал по жилам его от сего прикосновенья, и жал он руку, лежавшую бесчувственно в руке его.

Кунчӏараб цӏа пирхана гьасул бидулрихьаздаса гӏебеде гьеб квер хъваялъ, лъайго гьечӏого жиндир кодоб лъун бугеб гьалъул квер данде къалеб букӏана гьас.

Но она молчала, не отнимала платка от лица своего и оставалась неподвижна. – Отчего же ты так печальна?

Амма гьей сихӏ къотӏун, гьурмада чӏвараб квербацӏцӏги на-хъе бахъичӏого, ягъаричӏого чӏун йикӏана. – Гьедигӏан цӏакъ пашманго йигей щай мун?

Скажи мне, отчего ты так печальна?

Бице дида, щай мун пашманго йигей?

Бросила прочь она от себя платок, отдернула налезавшие на очи длинные волосы косы своей и вся разлилася в жалостных речах, выговаривая их тихим‑тихим голосом, подобно когда ветер, поднявшись прекрасным вечером, пробежит вдруг по густой чаще приводного тростника: зашелестят, зазвучат и понесутся вдруг унывно‑тонкие звуки, и ловит их с непонятной грустью остановившийся путник, не чуя ни погасающего вечера, ни несущихся веселых песен народа, бредущего от полевых работ и жнив, ни отдаленного тарахтанья где‑то проезжающей телеги. – Не достойна ли я вечных сожалений?

Реххана гьалъ добегӏан квербацӏцӏ, беразде тӏаде рачӏарал гъалалъул расал хьвагӏана нахъехун, гьанже лъугьана гьай гӏадан гурхӏарал каламал рицине; гӏодоцараб гьаркьица бигьа гьабун абулел рукӏана гьалъ гьал; берцинаб маркӏачӏул гӏужалъ багъарараб тӏадагьаб гьуридаян кколаан гьелъул калам; калам гьечӏого гьединаб гьури ризаб нуцӏцӏидулъе биччан тараб мехалъ шуршури, гьаркьал рахъуна; гьелъул гьел пашманго тӏеренал гьаркьал тӏиритӏун ун магӏна гьечӏеб пашманлъигун цадахъ чӏун хутӏарав нухлуласул гӏинда чӏвала; гьев нухлуласда я сунеб бугеб маркӏачӏол гӏуж, я магъилъ хӏалтӏун ва лъилъарун нахъе буссун рукъобе бачӏунеб халкъалъул аваданал кучӏдузул гьаракь, я кибалиго рикӏкӏадасан инеб бугеб гьакил дваридвангъи лъаларо, я рагӏуларо. – Даимаб даималъ чи гурхӏизе ккарай гӏадан гьечӏишха дун?

Не несчастна ли мать, родившая меня на свет?

Дун гьаюрай эбел гьечӏишха талихӏ къарай гӏадан?

Не горькая ли доля пришлась на часть мне?

Дир бутӏаялъе щвараб гьаб кьогӏаб балагьго щиб?

Не лютый ли ты палач мой, моя свирепая судьба?

Дир ццидаххараб къисмат дун чӏвалев гурхӏел тарав гӏащтӏичи гьечӏишха?

Всех ты привела к ногам моим: лучших дворян изо всего шляхетства, богатейших панов, графов и иноземных баронов и все, что ни есть цвет нашего рыцарства.

Дуца киналго рачун накалда лъуна дида цере: тӏолго шляхтаялда гьоркьоса бищун лъикӏал дворянал, бищун бечедал панал, графал ва цогидал улкабазул баронал, гьединго нижер бахӏарзазда гьоркьоса лъикӏалин абулел щиналги.

Всем им было вольно любить меня, и за великое благо всякий из них почел бы любовь мою.

Гьезие киназего букӏана дун йокьизе рес, гьезул щивас кӏудияб лъикӏлъи-талихӏлъун рикӏкӏинаан, дие вокьун вукӏарав ани.

Стоило мне только махнуть рукой, и любой из них, красивейший, прекраснейший лицом и породою, стал бы моим супругом.

Дица цохӏо квер хьвагӏараб гӏолаан гьезда гьоркьоса бокьарав, бищун берцинав, гьормадасан ва тухумалъул рахъалъан бищун цеветӏурав дир рослъун вахъине ккани.

И ни к одному из них не причаровала ты моего сердца, свирепая судьба моя; а причаровала мое сердце, мимо лучших витязей земли нашей, к чуждому, к врагу нашему.

Гьезул цонигиясде гьесизабичӏо дуца дир ракӏ, дир хъачӏаб ццидалаб къисмат; дир улка-ракьалъул бищун лъикӏал бахӏарзалги жалго тезарун дуца дир ракӏ чиярав нижер тушманасда бухьинабуна.

За что же ты, пречистая божья матерь, за какие грехи, за какие тяжкие преступления так неумолимо и беспощадно гонишь меня?

Щиб сабалъунха дуца, дир аллагь, кинал мунагьазе гӏолон, кигӏан бакӏал ишал дица гьариялъ гьадигӏан свак ва гурхӏел тун дун цееса-цее хъамулей йигей?

В изобилии и роскошном избытке всего текли дни мои; лучшие, дорогие блюда и сладкие вина были мне снедью.

Гьарзалъиялда ва кинабго жоялъул рахъалъан тӏасан ккараб берцинлъи чӏухӏиялда унел рукӏана дир къоял; бищун лъикӏал хириял квенал ва гьоэнал чагъирал рукӏана дир сурсатлъун.

И на что все это было? к чему оно все было?

Щиб гьабизе къваригӏараб жо гьеб букӏараб?

К тому ли, чтобы на-конец умереть лютою смертью, какой не умирает последний нищий в королевстве?

ТӀарамагъадеги улкаялдаго бищун гӏодовегӏанав гьардухъанцин хулареб, бищун гурхӏел гьечӏеб хвелалъ хвезейиш?

И мало того, что осуждена я на такую страшную участь; мало того, что перед концом своим должна видеть, как станут умирать в невыносимых муках отец и мать, для спасенья которых двадцать раз готова бы была отдать жизнь свою; мало всего этого: нужно, чтобы перед концом своим мне довелось увидать и услышать слова и любовь, какой не видала я.

Гьадинаб балагьаб къисматалде данде чӏварай гӏечӏого, гӏадамас хӏехьезе кӏуларел гӏазабалги хӏехьон жидее гӏолон къого нухалъ рухӏ бичизе дун хӏадурал дирго эбел-инсул хвел дунго хвелалде цебе бихьи гӏечӏого, дирго гӏумруялъул ахиралде дида кидаго бихьичко рокьи бихьизеги, кидаго рагӏичӏел рагӏаби рагӏизеги ккана.

Нужно, чтобы он речами своими разодрал на части мое сердце, чтобы горькая моя участь была еще горше, чтобы еще жалче было мне моей молодой жизни, чтобы еще страшнее казалась мне смерть моя и чтобы еще больше, умирая, попрекала я тебя, свирепая судьба моя, и тебя – прости мое прегрешение, – святая божья матерь!

Жиндирго каламаздалъун дир ракӏ кесе-кесек гьабун бихъ-бихъизабизе, дир къварабго талихӏ тӏадеги цӏакъ къвинабизе, дирго бахӏараб гӏумру тӏадеги цӏакъ чи гурхӏулеблъун лъугьине, дир хвалдаса тӏадеги цӏакъ дун хӏинкъизе, холеб мехалъ, дир гурхӏел гьечӏеб къисмат, бадичӏвай гьабизе, дида тӏаса лъугьайин мун, дир аллагь, гьединго дудеги бадичӏвай гьабизе къваригӏун буго!

И когда затихла она, безнадежное, безнадежное чувство отразилось в лице ее; ноющею грустью заговорила всякая черта его, и все, от печально поникшего лба и опустившихся очей до слез, застывших и засохнувших по тихо пламеневшим щекам ее, – все, казалось, говорило: «Нет счастья на лице сем!» – Не слыхано на свете, не можно, не быть тому, – говорил Андрий, – чтобы красивейшая и лучшая из жен понесла такую горькую часть, когда она рождена на то, чтобы пред ней, как пред святыней, преклонилось все, что ни есть лучшего на свете. Нет, ты не умрешь!

Хадуб сихӏ къотӏун чӏараб мехалъ, хьул къотӏараб, тӏубанго хьул къотӏараб хӏал загьирлъана гьелъул гьормада: ракӏ судараб пашманлъи гаргадана гьелъул щибаб жинсалъулъ, гьединан кинабго жоялъ пашманго гӏодобе къулараб надалдаса ва гӏодоре балагьарал бераздаса байбихьун, бигьа гьабун багӏарлъулел ругел кӏаркьабазда тӏад цӏорорал ва ракъварал магӏил тӏинкӏазде гӏунтӏизегӏан щинаб жоялъ «гьаб гьормада талихӏ гьечӏо!» – ян бицунеб букӏанин кколаан. – Дунялалда рагӏараб жо гуро, букӏине рес гьечӏо, – ян абулеб букӏана Андрияс, – бищун берцинай ва лъикӏай гӏадан гьадинал балагьазукье ккезе; дунялалда лъикӏаб щинаб жоялъ жинда цебе, аллагьасда цебе гӏадин, бетӏер къулулел рукӏине рекъарай гӏадан йиго гьай.

Не тебе умирать! Клянусь моим рождением и всем, что мне мило на свете, ты не умрешь!

Йохъ, мун хвиларо, мун гурей хвезе кколей, дун дунялалда вижиялъул цӏаралхӏа, ва гьаб дунялалда дие хирияб щинаб жоялхӏа, хвеларо мун.

Если же выйдет уже так и ничем – ни силой, ни молитвой, ни мужеством – нельзя будет отклонить горькой судьбы, то мы умрем вместе; и прежде я умру, умру перед тобой, у твоих прекрасных коленей, и разве уже мертвого меня разлучат с тобою. – Не обманывай, рыцарь, и себя и меня, – говорила она, качая тихо прекрасной головой своей, – знаю и, к великому моему горю, знаю слишком хорошо, что тебе нельзя любить меня; и знаю я, какой долг и завет твой: тебя зовут отец, товарищи, отчизна, а мы – враги тебе. – А что мне отец, товарищи и отчизна! – сказал Андрий, встряхнув быстро головою и выпрямив весь прямой, как надречная осокорь На миг остолбенев, как прекрасная статуя, смотрела она ему в очи и вдруг зарыдала, и с чудною женскою стремительностью, на какую бывает только способна одна безрасчетно великодушная женщина, созданная на прекрасное сердечное движение, кинулась она к нему на шею, обхватив его снегоподобными, чудными руками, и зарыдала.

Амма ресго къотӏани, щибниги жоялъ, я гучалъ, я дугӏаялъ, я бахӏарчилъиялъ къисматалъул кьвагӏлъи нахъе чӏвазе кӏвечӏони, нилъ кӏиялго цадахъ хвела, гьеб мехалъги цевеккун дун хвела, дур берда цеве хвела, дур гьал гӏажаибал наказда цеве хвела, ватӏа гьавизе кӏолеб батани дун дудаса хун хаду ватӏа гьаве абе. – Гуккуге, бахӏарчи, дуца мунгоги, дунги, – ян абулеб букӏана гьалъ, жиндир берцинаб бетӏерги кӏобокӏулаго. – Льалеб жо буго, дирго талихӏ къосиналъе, цадакъго лъикӏ лъала дида, дуе дун йокьизе бегьунгутӏи, дуда тӏад бугеб борчги, дуда цебе чӏараб нудруги лъала дида: мун инсуца, гьалмагълъиялъ, ватӏаналъ ахӏулев вуго – нижан абуни, дур тушманзаби руго. – Дие эмен щазе, гьалмагъзаби ва ватӏан щазе? – ян абуна Андрияс, хех бетӏерги кӏобокӏун ва лъарал рагӏалда бижараб бигьаро гӏадаб, цадахъго битӏараб, черхги битӏизабун. – ХӀалтӏи гьелде ккун гьедин батани, гьаний гӏенекке: Дир щивниги чи гьечӏо! Щивниги, щивниги гьечӏо! – ян такрар гьабуна гьес гьебго гьаракьалъ; гьелдаго цадахъ гьес чияца гьабун рагӏичӏеб, цогидав чиясухъа бажаризе рес гьечӏеб жо гьабизе лебалав, хӏинкъи – виххи гьечӏев козакас таваккал тӏамулеб мехалъ хьвагӏулеб гӏадин хьвагӏана гьес квер. – Лъица бицараб дир ватӏан Украина бугилан?

В это время раздались на улице неясные крики, сопровожденные трубным и литаврным звуком.

Лъица дие гьеб ватӏанлъун гьабурабго? Ватӏан буго нилъер ракӏалъ балагьулеб жо, дунялалда бищун хирияб жо буго гӏадамасе ватӏан!

Но он не слышал их.

Мун йиго дир ватӏан! Гьале дир ватӏан!

Он слышал только, как чудные уста обдавали его благовонной теплотой своего дыханья, как слезы ее текли ручьями к нему на лицо и спустившиеся все с головы пахучие ее волосы опутали его всего своим темным и блистающим шелком.

Гьеб ватӏан дица дир рекӏелъ цӏунизе буго дир гӏумру хвезегӏан, бахъеха кӏолеб батани бокьарав козакас гьеб дир рекӏелъа! Гьединаб ватӏаналъе гӏолон дица дир бугеб щинаб бичила, кьела, хвезабила!

В это время вбежала к ним с радостным криком татарка. – Спасены, спасены! – кричала она, не помня себя. – Наши вошли в город, привезли хлеба, пшена, муки и связанных запорожцев.

Цо параялъ гӏажаибго берцинаб статуя гӏадин хаган хутӏарай гьалъ, гьасул бадие балагьунги чӏун гӏод-гӏодун биччантана, цинги рекӏел берцинаб хӏал букӏинабизе йижарай, нахъа букӏинеб хӏассилалъул хӏисаб тун жо гьабулей, ракӏ гӏатӏидай чӏужугӏадамалъул гурони гьунар гӏулареб гӏажаибго берцинай чӏужугӏадамалъул букӏунеб гӏадинаб тӏадагьлъиялъ йортун ун гӏазухъахӏал гӏажаибго берцинал квераз, гьасул горбода къвалги бан, гӏодун биччантана. Гьеб мехалъ къватӏнасан пулеб, кьабулеб хъуйгун цадахъ цо баянлъи гьечӏеб ахӏи-хӏур бахъана; амма гьасда гьел рагӏичӏо; гӏицӏго гьасда рагӏулеб лъалеб жо букӏана гӏажаибго берцинаб кӏалалъ гьуинаб махӏалъул хӏохьел чӏвазабулеб букӏин, гьелъул магӏу лъар гӏадин жиндир гьурмаде чваххулеб букӏин, ва ботӏродаса гӏодоре даларал берцинаб махӏалъул гьелъул расазул бецӏаб ва кунчӏараб чиллай цадахъго жинда жема-къеми.

Но не слышал никто из них, какие «наши» вошли в город, что привезли с собою и каких связали запорожцев.

Гьеб мехалъ гьезухъе роххалилаб ахӏигун татарай йортун ячӏана. – Хвассарлъана, хвассарлъана! – ян ахӏулеб букӏана гьелъ, лъавудаго гьечӏого гӏадин. – Нилъерал лъугьана шагьаралде жанире, чед бачӏана гьез, крупа, ханжу бачӏана, гьединго рухьрухьарал запорожцалги рачӏана. Амма гьезул цонигиязда рагӏулеб букӏинчӏо, кинал «нилъерал» шагьаралде жанире рачӏаралали, цадахъ щиб гьез бачӏарабали, кинал рухьарал запорожцал рачӏаралали.

Полный не на земле вкушаемых чувств, Андрий поцеловал в сии благовонные уста, прильнувшие к щеке его, и небезответны были благовонные уста.

Дунялалда тӏад рукӏунарел гӏадал хӏалаз цӏурав Андрияс жиндир кӏаркьада рекӏон чӏараб гьаб берцинаб махӏалъул кӏалалда баана, амма берцинаб махӏалъул кӏалалъ жаваб кьечӏого течӏо.

Они отозвались тем же, и в сем обоюднослиянном по-целуе ощутилось то, что один только раз в жизни дается чувствовать человеку.

Гьебго къагӏидаялъ жаваб кьуна гьелъ; гьедин, кӏиябго цолъун ккараб баиялъулъ гьезие инсанасда гӏумруялда жаниб цохӏо нухалъ гурони лъазе рес гьечӏеб рекӏел хӏал загьирлъана.

И погиб козак!

Гьедин гӏададаго хӏурухъ ана козакав!

Пропал для всего козацкого рыцарства!

ТӀолго козаказул бахӏарзазе тӏагӏана гьав!

Не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви божьей!

ТӀокӏаб гьасда гьанже я Запо­рожье бихьилареб, я инсул кулал рихьиларел, я аллагьасул килиса бихьилареб!

Украйне не видать тоже храбрейшего из своих детей, взявшихся защищать ее.

Жиб цӏунизе тӏаде босарал жиндир бищун бахӏарчиял лъималазул цояв Украиналдаги вихьизе гьечӏо.

Вырвет старый Тарас седой клок волос из своей чуприны и проклянет и день и час, в который породил на позор себе такого сына.

Кьурун тӏелеб херав Тарасица жиндир каралъан хъахӏаб расул квацӏи, жив дунялалда суризавизе гьадинав вас вижизабураб къоялъеги сагӏтиеги нагӏана кьелеб.