Глава XI

В то время, когда происходило описываемое событие, на пограничных местах не было еще никаких таможенных чиновников и объездчиков, этой страшной грозы предприимчивых людей, и потому всякий мог везти, что ему вздумалось.

Нилъеца бицараб щинаб жо лъугьунеб ригьалда гӏорхъалабазда жеги таможняялъул чиновникал ва иш гьабизе хӏаракат бугел чагӏазул тушманзабилъун ругел объездчикал рукӏинчӏо, гьеб сабалъун бокьа-бокьараб баччизеги рес букӏана.

Если же кто и производил обыск и ревизовку, то делал это большею частию для своего собственного удовольствия, особливо если на возу находились заманчивые для глаз предметы и если его собственная рука имела порядочный вес и тяжесть.

Цощинас чӏухьтӏами, халгьаби гьабулеб букӏун батаниги, гӏемерисеб жиндие рахӏат-кепалъе гьабулеб букӏана, хасго гьакида гьесул гъира бахъунел предметал ругони, гьединго гьесул кверзул гӏураб бакӏлъиги букӏун батани.

Но кирпич не находил охотников и въехал беспрепятственно в главные городские ворота.

Амма кирпичалде гъира кколев чи вукӏинчӏо, гьелъ гьеб гьоко сах-саламат шагьаралъул кӏудиял кавабаздасан жанибе лъугьана.

Бульба в своей тесной клетке мог только слышать шум, крики возниц и больше ничего.

Жиндир къваридаб рукӏалилъ Бульбада хъуй, гьакихъабазул ахӏи-хӏур гурони щибниги рагӏулеб жо букӏинчӏо.

Янкель, подпрыгивая на своем коротком, запачканном пылью рысаке, поворотил, сделавши несколько кругов, в темную узенькую улицу, носившую название Грязной и вместе Жидовской, потому что здесь действительно находились жиды почти со всей Варшавы.

Жиндир къокъаб, хӏурулъан баккараб чода гьанкӏтлевги вукӏун, Янкель, чанго нухалъ свериги гьабун, бецӏаб ва къваридаб къвотӏнове лъугьана; гьеб къватӏалда Грязная абураб цӏар букӏана, амма гьелдаго цадахъ гьелда Жугьутӏ къватӏанги абулаан, щаян абуни, тӏолго Варшавалдаго ругелщинал жугьутӏал гьанир рукӏана.

Эта улица чрезвычайно походила на вывороченную внутренность заднего двора.

Гьаб къватӏ бегуниса бусинабураб нахъаса азбаралда релълъунаан кутакалда.

Солнце, казалось, не заходило сюда вовсе.

Балагьараб мехалъ бакъ кидаго баккулареб хӏисаб бугоан гьанибе.

Совершенно почерневшие деревянные домы, со множеством протянутых из окон жердей, увеличивали еще более мрак.

ТӀуранго чӏегӏерлъарал, гордохъан гӏемерал гӏурдулги раккун чӏарал рукъзабаз тӏадеги цӏакъ бецӏ гьабулеб букӏана гьеб къватӏ.

Изредка краснела между ними кирпичная стена, но и та уже во многих местах превращалась совершенно в черную.

Кьанагӏатго гьазда гьоркьосан багӏарлъун кирпичалъул къед бихьулаан, амма гьебгицин бакӏ-бакӏалдаса тӏубанго чӏегӏерлъун бихьулаан.

Иногда только вверху ощекатуренный кусок стены, обхваченный солнцем, блистал нестерпимою для глаз белизною.

Цо-цо мехалъ тӏаса рахъалдаса бухьараб къадал кесек бакъ речӏун бераз хӏехьоларебгӏан хъахӏаб хъахӏлъиялъ кенчӏолеб бугоан.

Тут все состояло из сильных резкостей: трубы, тряпки, шелуха, выброшенные разбитые чаны.

Гьениб кинабго жо чӏванкъотӏун берда цебе рехулеб бугоан: трубаби, чӏартал, сунду-сундулниги хъал, гъур-гъурун къватӏир рахарал бочкаби.

Всякий, что только было у него негодного, швырял на улицу, доставляя прохожим возможные удобства питать все чувства свои этою дрянью.

Киназго гӏадада хвараб бегьулареб щинаб жо къвотӏнобе рехулеб бугоан: гьелъ нухлулазе хъубаб щинаб жоялъ гьабизе хӏал кӏолеб кинабго асар гьабулеб букӏана гьаниб.

Сидящий на коне всадник чуть‑чуть не доставал рукою жердей, протянутых через улицу из одного дома в другой, на которых висели жидовские чулки, коротенькие панталонцы и копченый гусь.

Чода рекӏарасул квер гӏунтӏун гӏунтӏичӏого букӏунаан цо рукъалдаса данде бугеб рукъалде бегьун щула гьарурал гӏурдузде; гьел гӏурдузда ран жугьутӏазул цӏиндиял ру­гоан, къокъа-къокъал тӏажал ругоан, кӏуйца бакъвазабураб хъаз бихьулаан.

Иногда довольно смазливенькое личико еврейки, убранное потемневшими бусами, выглядывало из ветхого окошка.

Цо-цо мехалъ жугьутӏалъул гӏураб берцинлъи бугеб, бецӏлъарал маргъалалги ран чӏухӏизабураб гьомер баккулаан чӏемегӏаб гордониса къватӏибе.

Куча жиденков, запачканных, оборванных, с курчавыми волосами, кричала и валялась в грязи.

Чорокаб, тӏотӏораб ретӏелалъул, кӏургӏараб расул жугьутӏ лъимал ругоан хъуйдулелниги, хъублъиялъулъ гиргилелниги.

Рыжий жид, с веснушками по всему лицу, делавшими его похожим на воробьиное яйцо, выглянул из окна, тотчас заговорил с Янкелем на своем тарабарском наречии, и Янкель тотчас въехал в один двор.

Къадакодул хоногӏан тӏонтӏрахараб гьомералъул, багӏараб расул жугьутӏав ваккана гордониса къватӏиве; гьагъаб параялъ гьев Янкелгун кӏалъазе лъугьана жиндирго чияда бичӏчӏулареб мацӏалъ, цинги гьеб сагӏаталъ Янкель цо азбаралъуве лъугьана.

По улице шел другой жид, остановился, вступил тоже в разговор, и когда Бульба выкарабкался наконец из‑под кирпича, он увидел трех жидов, говоривших с большим жаром.

Къвотӏносан цоги жугьутӏав инев вугоан, чӏезеги чӏун гьевги лъугьана гаргадизе, тӏарамагъада Бульбада, кирпичазда гъоркьа къватӏиве вахъараб мехалъ, цӏакъ хӏаракат гьабун цоцалъ гаргалев лъабго жугьутӏав вихьана.

Янкель обратился к нему и сказал, что все будет сделано, что его Остап сидит в городской темнице, и хотя трудно уговорить стражей, но, однако ж, он надеется доставить ему свидание.

Янкелица гьасдехунги вусун, кинабго жо тӏубазабизе бугилан, гьасул Остапги шагьаралъул туснахъалъув вугилан абуна; хъаравулзабазулгун къотӏи-къай гьабизе захӏмалъаниги, Остапилгун дандчӏвай гьабизабизе кӏвелин абураб жоги бицана гьес.

Бульба вошел с тремя жидами в комнату.

Лъабавго жугьутӏасда цадахъ Бульба рукъове жаниве лъугьана.

Жиды начали опять говорить между собою на своем непонятном языке.

Жугьутӏал нахъойги гаргадизе лъугьана цоцалъ жидерго бичӏулареб мацӏалда.

Тарас поглядывал на каждого из них.

Тарас гьезул щивасухъ балагьулев вукӏана.

Что‑то, казалось, сильно потрясло его: на грубом и равнодушном лице его вспыхнуло какое‑то сокрушительное пламя надежды – на-дежды той, которая посещает иногда человека в последнем градусе отчаяния; старое сердце его начало сильно биться, как будто у юноши. – Слушайте, жиды! – сказал он, и в словах его было что‑то восторженное. – Вы всё на свете можете сделать, выкопаете хоть из дна морского; и пословица давно уже говорит, что жид самого себя украдет, когда только захочет украсть.

Цо жоялъ квеш асар гьабураб гӏадинаб хӏисаб ккана гьасие: гьасул согӏаб ва сундуего батӏалъи гьечӏеб гьормада хьулалъул цо кинабалиго бихараб цӏакан паркъана: гьеб букӏана яхӏ хвеялъул тӏарамагъадисеб даражаялде щвараб мехалъ паркъулеб хьул; гьесул хераб ракӏ гӏолохъанчиясул гӏадин тӏеркӏезе лъугьана. – ГӀинтӏамея, жугьутӏал! – ан абуна гьас, гьасул рагӏабазул цо тамашаяб шавкъ рагӏулеб букӏана. – Дунялалда щибго гьабун бажарула нужехъа, ралъдал тӏиндаса къваригӏаниги бахъизе кӏола нужеда бокьараб жо, цебегосеб кицицин буго жугьутӏасе живго жинцаго викъизе бокьани, гьебги кӏвезе бугоян абураб.

Освободите мне моего Остапа!

Гьаве нужеца хвасар дир Остап!

Дайте случай убежать ему от дьявольских рук.

Гьал илбисалъулал квачӏаздаса лъутун ворчӏизе кумак гьабе гьесие.

Вот я этому человеку обещал двенадцать тысяч червонных, – я прибавляю еще двенадцать.

Гьале дица гьав чиясе анцӏила кӏиазарго месед кьезе къотӏи гьабун буго – дица тӏадеги кьела анцӏила кӏиазарго месед.

Все, какие у меня есть, до-рогие кубки и закопанное в земле золото, хату и последнюю одежду продам и заключу с вами контракт на всю жизнь, с тем чтобы все, что ни добуду на войне, делить с вами пополам. – О, не можно любезный пан, не можно! – сказал со вздохом Янкель. – Нет, не можно! – сказал другой жид.

Дир ругел щинал хириял сурахӏаби, ракьулъ бахчараб месед, мина ва тӏарамагъадисеб ретӏел бичун ва нужергун гӏумруялъего къотӏи-къай гьабила, киданиги дие рагъулъ щвезе бугеб щинаб жо нужергун кӏихӏи бикьилин абун! – Огь, рес гьечӏо, лъикӏав пан! Рес гьечӏо! – ян абуна угьунги биччан Янкелица. – Йохъ, пайда гьечӏо, – ян абуна цояв жугьутӏасги.

Все три жида взглянули один на другого. – А попробовать? – сказал третий, боязливо поглядывая на двух других, – может быть, бог даст.

Лъабавго жугьутӏав цоцахъ балагьана. – ХӀал бихьун лъикӏ гуриш? – абун абуна лъабабилев жугьутӏас, хӏинкъадго дов цояв кӏиго жугьутӏасухъги балагьун. – Щиб лъалеб аллагьас хъван батани.

Все три жида заговорили по‑немецки.

Лъабавго жугьутӏав немец мацӏалъ кӏалъазе лъугьана.

Бульба, как ни наострял свой слух, ничего не мог отгадать; он слышал только часто произносимое слово «Мардохай», и больше ничего. – Слушай, пан! – сказал Янкель, – нужно посоветоваться с таким человеком, какого еще никогда не было на свете.

Кигӏан цӏакъ гӏинтӏаманиги, бицунеб жоялдасан магӏна босизе Бульбада кӏвечӏо: гьесда гӏемер рагӏулеб рагӏи букӏана гӏицӏго «Мардохай» абураб рагӏи, тӏокӏаб щибниги бичӏчӏулеб жо букӏинчӏо. – Гьаниб гӏинтӏамея, пан! – ан абуна Янкелица. – Дунялалда тӏокӏав вукӏинчӏевгӏан цӏакъав чиясулгун гӏакълу данд базе къваригӏун буго. О, гьо!

У‑у! то такой мудрый, как Соломон; и когда он ничего не сделает, то уж никто на свете не сделает.

Гьесул бугеб гӏакълуян ккелаха дуда, унго-унгояв Сулайман авараг гӏадав чи вуго, гьесухъа бажаричӏони щибниги жо гьабун, дунялалда тӏокӏаб лъихъаниги бажаризе гьечӏо.

Сиди тут; вот ключ, и не впускай никого!

Гьанив чӏун вукӏа! Ма кӏулалги!

Жиды вышли на улицу.

Щивниги чи вичаге жаниве!

Тарас запер дверь и смотрел в маленькое окошечко на этот грязный жидовский проспект.

Жугьутӏал къватӏире лъугьана. Нуцӏцӏаги рахан, Тарас гьитӏинаб гордохъан гьаб хъубаб жугьутӏазул къватӏалде балагьизе лъугьана.

Три жида остановились посредине улицы и стали говорить довольно азартно; к ним присоединился скоро четвертый, наконец, и пятый.

Лъабавго жугьутӏав къватӏ бакьулъги чӏун цӏакъ кӏудияб хӏаракаталда цоцалъ гаргадизе лъугьана; гьезде тӏаде ункъабилевги жувана, хехгого щуабилевги щвана.

Он слышал опять повторяемое: «Мардохай, Мардохай».

Гьасда нахъойги гьадабго «Мардохай, Мардохай» абураб рагӏи такрар гьабулеб рагӏана.

Жиды беспрестанно посматривали в одну сторону улицы; наконец в конце ее из‑за одного дрянного дома показалась нога в жидовском башмаке и замелькали фалды полукафтанья.

Жугьутӏал чӏечӏого къватӏалъул цояб бетӏералдехун балагьулел рукӏана; ахир гьелъул бетӏералда бугеб цо къадараб минаялда нахъасан жугьутӏ башмакъ ретӏараб хӏетӏе баккана, цинги къокъаб хъабарчадул кулчӏбиги пархана. «А!

«А, Мардохай, Мардохай!» – закричали все жиды в один голос.

Мардохай! Мардохай!» ян ахӏдана цого гьаракь гьабун тӏолго жугьутӏал.

Тощий жид, несколько короче Янкеля, но гораздо более покрытый морщинами, с преогромною верхнею губою, приблизился к нетерпеливой толпе, и все жиды наперерыв спешили рассказать ему, причем Мардохай несколько раз поглядывал на маленькое окошечко, и Тарас догадывался, что речь шла о нем.

ХӀалакъав, Янкелидаса дагьав къокъав, амма гьесулалдаса цӏикӏкӏун букӏкӏ-букӏкӏараб гьомералъул, залимаб тӏасияб кӏветӏалъул; жугьутӏав гӏедегӏуца яхӏ хвараб къукъаялде тӏаде гӏагарлъана, ва цинги тӏолго жугьутӏал цояс-цоясул рагӏи къотӏизабулаго, гьесие хабар бицине лъугьана; гьелда гьоркьоб Мардохай мехмехалда гьитӏинаб гордодехун балагьулев вукӏана; гьелдасан бичӏчӏана Тарасида гьез жиндир хӏакъалъулъ бицунеб букӏиналъул.

Мардохай размахивал руками, слушал, перебивал речь, часто плевал на сторону и, подымая фалды полукафтанья, засовывал в карман руку и вынимал какие‑то побрякушки, причем показывал прескверные свои панталоны. Наконец все жиды подняли такой крик, что жид, стоявший на сторóже, должен был дать знак к молчанию, и Тарас уже начал опасаться за свою безопасность, но, вспомнивши, что жиды не могут иначе рассуждать, как на улице, и что их языка сам демон не поймет, он успокоился.

Мардохайицайин абуни, кверал хьвагӏулел рихьулаан, цинги гӏинтӏамун чӏолев вукӏана, бицунеб калам къотӏизабулеб букӏана цо-цо мехалъ, гьоркьо-гьоркьоб цояб рахъалдехун тулеб букӏана; рорхун къокъаб хъабарчадул колчӏабигун чвантинибе квер бегьулеб букӏана, квер бегьун щинахъе, чвантиниса къватӏире цо къваригӏел гьечӏел гӏадинал жал рахъулел рукӏана, гьелдалъун гьес цӏакъго къадараб тӏажу бихьизабулеб букӏана. ТӀарамагъада тӏолго жугьутӏал ахӏдараб ахӏдеялъ, хъаравуллъуда чӏун вукӏарав жугьутӏас чӏаян абураб ишан гьабиялде ккана, гьелъ Тарасида жиндир хӏинкъигьечӏолъиялъул ургъел ккезе лъугьана, амма жугьутӏазухъа къвотӏнор чӏун гурони гӏакълу данд бан бажарулареблъи, гьединго гьезул мацӏ илбисалдагицин бичӏчӏулареблъиги ракӏалде шун, дагьав гӏодове виччана.

Минуты две спустя жиды вместе вошли в его комнату.

Цо-кӏиго минуталдасан тӏолго жугьутӏал цадахъ гьесул рукъоре лъугьана.

Мардохай приблизился к Тарасу, потрепал его по плечу и сказал: «Когда мы да бог захочем сделать, то уже будет так, как нужно».

Тарасида аскӏовеги гӏагарлъун, гьесул кӏигъежги кӏобокӏун абуна Мардохайица: – Нилъееги аллагьасеги бокьани, нилъее бокьараб куцалда тӏубала хӏалтӏи.

Тарас поглядел на этого Соломона, какого еще не было на свете, и получил некоторую надежду.

Гьав дуняладда тӏокӏав вукӏинчӏевгӏан цӏакъав Сулейман аварагасухъ балагьун, Тарасил, цо кигӏаналиго къадаралъ хьул лъуна.

Действительно, вид его мог внушить некоторое доверие: верхняя губа у него была просто страшилище; толщина ее, без сомнения, увеличилась от посторонних причин.

Абухъего, гьесул куц цо кигӏаналиго къадаралъ божизе бегьулеб гӏадинаб бугоан: гьесул тӏасияб кӏветӏ битӏухъего гӏадан хӏинкъизесеб гӏадинаб бугоан; гьелъул бицалъи къватӏисел сабабаз лъугьараб букӏиналда кигӏан дагьабниги шаклъи букӏинчӏо.

В бороде у этого Соломона было только пятнадцать волосков, и то на левой стороне.

Гьав Сулайманил магжида битӏухъего анцӏила щуго гурони рас букӏинчӏо, гьебги квегӏаб рахъалда.

На лице у Соломона было столько знаков побоев, полученных за удальство, что он, без сомнения, давно потерял счет им и привык их считать за родимые пятна.

Сулайманил гьормада бахӏарчилъиялъе гӏолон щварал кьабикъабиялъул гӏемерлъиялъ некӏого хӏисабги къосун, гьел гьавудасаго рукӏарал гӏужал ругин абун теялда щаклъиго букӏинчӏо.

Мардохай ушел вместе с товарищами, исполненными удивления к его мудрости.

Мардохай гьасул гӏакълуялъул гъварилъиялда тамашалъарал гьалмагъзабигун цадахъ къватӏиве ана.

Бульба остался один.

Бульба живго цохӏо хутӏана.

Он был в странном, небывалом положении: он чувствовал в первый раз в жизни беспокойство.

Гьев тамашаяб цебе букӏинчӏеб гӏадаб хӏалалда вугоан: гӏумруялда жаниб тӏоцебесеб нухалъ гьалаглъулеб букӏана гьесул ракӏ.

Душа его была в лихорадочном состоянии.

Сири бараб жо гӏадин букӏана гьесул гьеб ракӏ.

Он не был тот прежний, непреклонный, неколебимый, крепкий как дуб; он был малодушен; он был теперь слаб.

Гьев дов цеве гӏадинав къули гьечӏев, нахъекъай гьечӏев, микк гӏадин щулияв вукӏинчӏо; ракӏ хӏинкъарав вукӏана гьав; чучун вукӏана гьав гьанже.

Он вздрагивал при каждом шорохе, при каждой новой жидовской фигуре, показывавшейся в конце улицы.

Дагьабниги шуршури бахъаниги, къватӏул бетӏералдасан цӏи баккулеб щинаб жугьутӏасул гӏуж бихьун щинахъеги тӏуркӏулев вукӏана гьев.

В таком состоянии пробыл он, наконец, весь день; не ел, не пил, и глаза его не отрывались ни на час от небольшого окошка на улицу.

Гьеб къагӏидаялда гьес ахирги тӏубан къо бана; я кваначӏо гьев, я гьекъечӏо, гьесул берал сагӏаталъениги къвотӏнобехун балагьараб гьитӏинаб гордоялдаса нахъе тӏечӏо.

Наконец уже ввечеру поздно показался Мардохай и Янкель.

Ахир маркӏачӏо гӏужалдехун кватӏараб мехалъ раккана Мардохайги Янкельги.

Сердце Тараса замерло. – Что? удачно? – спросил он их с нетерпением дикого коня.

Тарасил ракӏ чӏун гӏадин хутӏана. – Гьа? Битӏун кканиш? – ан гьикъана гьас гьезда гӏалхул чулгӏанги гьалагаб куцалъ.

Но прежде еще, нежели жиды собрались с духом отвечать, Тарас заметил, что у Мардохая уже не было последнего локона, который хотя довольно неопрятно, но все же вился кольцами из‑под яломка его.

Амма жугьутӏазда жаваб кьезе ракӏалде кезегӏанго бихьана Тарасида, Мардохаясул букӏараб, кигӏан низам бихараб бугониги, тӏоргъода гъоркьан кӏургӏун баккун чӏун букӏараб ахирияб расул квацӏицин тӏагӏун букӏин.

Заметно было, что он хотел что‑то сказать, но наговорил такую дрянь, что Тарас ничего не понял.

Гьес жо абизе бокьун букӏин бихьулеб букӏана, амма Тарасида щибниги магӏна босизе кӏвечӏеб гьадингояб чӏанда бицун тана.

Да и сам Янкель прикладывал очень часто руку ко рту, как будто бы страдал простудою. – О, любезный пан! – сказал Янкель, – теперь совсем не можно!

Живго Янкелицаги цин мех-мехалда квачалъ унтарав чияс гӏадин кӏутӏбузда квер лъолеб букӏана. – Огь хирияв пан! – ан абуна Янкелица. – Гьанже бегьизего бегьуларо!

Ей‑богу, не можно!

Валлагь бегьуларо!

Такой нехороший народ, что ему надо на самую голову наплевать.

Бугеб квешаб халкъха, битӏухъе ботӏрол тӏогьиб твизе лъикӏаб халкъ буго.

Вот и Мардохай скажет. Мардохай делал такое, какого еще не делал ни один человек на свете; но бог не захотел, чтобы так было.

Гьеле Мардохайицаги абила; Мардохайица тӏокӏав дунялалда щивниги чияс гьабулареб жо гьабулеб букӏана, амма гьедин букӏине аллагьасе бокьичӏо.

Три тысячи войска стоят, и завтра их всех будут казнить.

Аскаралъул лъабазарго чи вуго гьенив чӏун, метер гьел тӏолгоял чӏвазе руго.

Тарас глянул в глаза жидам, но уже без нетерпения и гнева. – А если пан хочет видеться, то завтра нужно рано, так чтобы еще и солнце не всходило.

Тарас жугьутӏазул бадиве валагьана, амма гьанжесала яхӏ хвараб хӏалалда ва ццидакь гуребха. – Панасе гьев вихьизе бокьун батани, метер цудунго, бакъбаккилелдего къваригӏун буго.

Часовые соглашаются, и один левентарь обещался.

Хъаравулзаби разилъула, цо командаялъул начальникги разилъула.

Только пусть им не будет на том свете счастья!

Амма доб цояб дунялалда талихӏ къвагиха гьезул!

Ой, вей мир! Что это за корыстный народ!

Вабабайха, бугеб хъантӏараб халкъ!

И между нами таких нет: пятьдесят червонцев я дал каждому, а левентарю… – Хорошо.

Нижеда гьоркьор гьагъадинал чагӏи гьечӏелха: чи рикӏкӏун кӏикъоялда анцӏго месед кьуна, начальникасеян абуни... – Лъикӏ буго.

Веди меня к нему! – произнес Тарас решительно, и вся твердость возвратилась в его душу.

Ваче дун гьесухъе! – ян абуна Тарасица тавакал тӏамун, нахъойги гьесул рекӏелъе цебе букӏараб къвакӏи бачӏана.

Он согласился на предложение Янкеля переодеться иностранным графом, приехавшим из немецкой земли, для чего платье уже успел припасти дальновидный жид.

Немцазул ракьалдаса вачӏарав батӏияб улкаялъул графлъун ккезавулеб ретӏел ретӏиналъул Янкелица кьураб гӏакълуялда рекъана гьав; нахъа букӏунеб жо лъалев жугьутӏас тӏубан къваригӏунеб ретӏелги хӏадур гьабун бугоан.

Была уже ночь.

Сардил ригь букӏана.

Хозяин дома, известный рыжий жид с веснушками, вытащил тощий тюфяк, накрытый какою‑то рогожею, и разостлал его на лавке для Бульбы.

Рукъалъул бетӏергьанас, нилъеда лъалев рас багӏарав тӏонтро бараб гьомералъул жугьутӏас, цо кинабалиго мущил жо тӏаде бараб босен къватӏибе бахъун халабакӏида тӏамуна Бульбае.

Янкель лег на полу на таком же тюфяке.

Янкель гьединабго босада гӏодов вегана.

Рыжий жид выпил небольшую чарочку какой‑то настойки, скинул полукафтанье и, сделавшись в своих чулках и башмаках несколько похожим на цыпленка, отправился с своею жидовкой во что‑то похожее на шкаф.

Рас багӏарав жугьутӏас гьитӏинабго кружка цо кинабалиго лъамалъиялъулги гьекъон, къокъаб тӏимугъги бахъун рехун, жиндирго жугьутӏайги ячун цо шкапалда релълъараб жоялъухъе вилълъана; гьеб жо тӏаса бахъараб мехалъ жиндир цӏиндиялгун ва башмакъалгун цо кигӏаналито къадаралъ гӏанкӏудул тӏанчӏида релълъун лъугьана гьев.

Двое жиденков, как две домашние собачки, легли на полу возле шкафа.

Жугьутӏасул кӏиябго лъимер, рукъор рукӏунел гьаби гӏадин, шкапалда аскӏор, чӏарбида регана.

Но Тарас не спал; он сидел неподвижен и слегка барабанил пальцами по столу; он держал во рту люльку и пускал дым, от которого жид спросонья чихал и заворачивал в одеяло свой нос.

Амма Тарас кьижулев вукӏинчӏо; гьев вагъаричӏого гӏодов чӏун вукӏана бигьа гьабун килщаца столалда кӏетӏолаго; кӏалдиб хъалиянги ккун, кӏуй бичалев вукӏана гьев; гьес бичалеб кӏуйца жугьутӏав макьилъго гӏадин чинхъизавулев вукӏана, гьес юргъаналъ жиндирго мегӏер бахчулеб букӏана.

Едва небо успело тронуться бледным предвестием зари, он уже толкнул ногою Янкеля. – Вставай, жид, и давай твою графскую одежду.

Рогьиналда цебе зодоб дагьабго жо хъахӏлъи лъайгун, гьес хӏетӏе тункана Янкелида. – Вахъа, жугьутӏав, кье гъоб дур графасулаб ретӏел!

В минуту оделся он; вычернил усы, брови, надел на темя маленькую темную шапочку, – и никто бы из самых близких к нему козаков не мог узнать его.

Минуталда жаниб ретӏана гьес гьеб; михъалги кьунсрулги релъана чӏегӏер, ботӏрода гьитӏинаб чӏегӏераб тӏагъур лъуна, кигӏан гьасие гӏагарав козакасдаги лъалареб куцалда лъугьана гьев.

По виду ему казалось не более тридцати пяти лет.

ТӀад балагьараб мехалъ лъебералда щугоялдаса цӏикӏкӏун сон гьечӏоан гьесул.

Здоровый румянец играл на его щеках, и самые рубцы придавали ему что‑то повелительное.

Сахлъиялъул бицунеб багӏарлъи бугоан гьесул кӏаркьабазда басандилеб, жалго гӏужазан абуни, цо кинабалиго чӏухӏи-тӏалъиялъул сурат кезабулеб букӏана.

Одежда, убранная золотом, очень шла к нему.

Меседалъ къачӏараб ретӏел цӏакъ рекъон бугоан гьасда.

Улицы еще спали.

Къватӏал жиги кьижухъе ругоан.

Ни одно меркантильное существо еще не показывалось в городе с коробкою в руках.

Жиги цониги кодоб кӏванигун хьвадун вукӏунев даранчи ваккун гьечӏоан шагьаралда.

Бульба и Янкель пришли к строению, имевшему вид сидящей цапли.

Бульбаги Янкельги гӏодоб чӏараб къункъраялда релълъараб минаялъухъе щвана.

Оно было низкое, широкое, огромное, почерневшее, и с одной стороны его выкидывалась, как шея аиста, длинная узкая башня, на верху которой торчал кусок крыши.

Гьеб букӏана ухъаб, гӏатӏидаб, залимаб, чӏегӏерлъараб мина; цояб рахъалдасан, къункъраялъул бетӏер гӏадин, баккун чӏун, халатаб къваридаб си бугоан, гьелда тӏад тӏохалъул кесек бихьулаан.

Это строение отправляло множество разных должностей: тут были и казармы, и тюрьмы, и даже уголовный суд.

Гьеб минаялъ гӏемер батӏи-батӏиял хъулухъал тӏуралел рукӏана: гьанир я казармаби рукӏана, я туснахъ букӏана, хӏатта уголовный судцин букӏана.

Наши путники вошли в ворота и очутились среди пространной залы, или крытого двора.

Нилъер нухдулал кавудухъан жанире лъугьиндал кӏудияб зал, ялъуни тӏад тӏокъараб азбар бакьулъе щун ратана.

Около тысячи человек спали вместе.

Азаргоялде гӏагарун чи цадахъ кьижун ругоан.

Прямо шла низенькая дверь, перед которой сидевшие двое часовых играли в какую‑то игру, состоявшую в том, что один другого бил двумя пальцами по ладони.

Битӏухъ кӏалтӏа цебе кӏиго хъаравулги гӏодовчӏун вугеб ухъаб нуцӏцӏа бугоан; гьев кӏиявго хъаравул цо жо хӏалев вугоан; хӏаялъул магӏнаго цояс кӏиго килщица цогиясул хъаталда кьабиялъулъ бугоан.

Они мало обратили внимания на пришедших и поворотили головы только тогда, когда Янкель сказал: – Это мы; слышите, паны? это мы. – Ступайте! – говорил один из них, отворяя одною рукою дверь, а другую подставляя своему товарищу для принятия от него ударов.

Рачӏаразул гьаз гьедигӏан кӏудияб кӏварго гьабичӏо. – Ниж руго, рагӏулиш панал, ниж руго, – ян Янкелица абидал, русинаруна гьез бутӏрул гьездехун. – А нужерго! – ян абулеб букӏана цояс, цояб квералъ гьазие нуцӏцӏа рагьун, цояб кверги гьалмагъас кьабизе цебе кколаго.

Они вступили в коридор, узкий и темный, который опять привел их в такую же залу с маленькими окошками вверху. – Кто идет? – закричало несколько голосов; и Тарас увидел порядочное количество гайдуков в полном вооружении. – Нам никого не велено пускать. – Это мы! – кричал Янкель. – Ей‑богу, мы, ясные паны.

Гьал къваридаб ва бецӏаб коридоралъуре лъугьана: коридор ккун рилълъараб мехалъ, нахъойги додинабго, тӏадегӏан гьитӏинал гордалги ругеб залалде щвана. – Щив вачӏунев чи? – абун бахъана чанго гьаракь. Цинги Тарасида гӏураб къадаралъул тӏубан кинабго ярагъ борчарал рагъухъаби рихьана. – Нижеда щивниги чи вичагеян буюрун буго. – Ниж руго! – ян ахӏулеб букӏана Янкелица. – Валлагь ниж руго, хӏурматиял панал!

Но никто не хотел слушать.

Амма инсанасеги гӏинтӏамизе бокьулеб букӏинчӏо.

К счастию, в это время подошел какой‑то толстяк, который по всем приметам казался начальником, потому что ругался сильнее всех. – Пан, это ж мы, вы уже знаете нас, и пан граф еще будет благодарить. – Пропустите, сто дьяблов чертовой матке!

Талихӏалъ гьеб мехалъ цо вицатав чи тӏаде щвана, тӏад балагьун ругел киналго гӏаламатаз гьав начальник вугилан кколаан, щаян абуни гьев киназдасаго цӏакъ семулев вукӏана. – Пан, гьале гури ниж руго, ниж дуда лъазе ккола, пан графас жиги тӏаде баркала кьезе буго. – Ричан те, нагӏана батайгийин нужее!

И больше никого не пускайте!

ТӀокӏав щивниги чи вичаге.

Да саблей чтобы никто не скидал и не собачился на полу…

Хвалчаби тӏаса рахъуге, гьаби гӏадин чӏарбида гӏодор рукӏунге...

Продолжения красноречивого приказа уже не слышали наши путники. – Это мы… это я… это свои! – говорил Янкель, встречаясь со всяким. – А что, можно теперь? – спросил он одного из стражей, когда они наконец подошли к тому месту, где коридор уже оканчивался. – Можно; только не знаю, пропустят ли вас в самую тюрьму.

Гьаб пасихӏаб мацӏалда гьабулеб буюрухъалъул ахир рагӏичӏо нилъер гьал нухлулазда. – Ниж руго, дун вуго, нилъергоял руго! – ян абулеб букӏана Янкелица данде ккара-ккарасда. – Гьа, гьанже бегьилиш? – ан гьикъана хъаравулзабазул цоясда коридоралъул бетӏералде щвараб мехалъ. – Бегьила, амма дида лъаларо туснахъалде жанирего ричалищ нужали.

Теперь уже нет Яна: вместо его стоит другой, – отвечал часовой. – Ай, ай! – произнес тихо жид. – Это скверно, любезный пан! – Веди! – произнес упрямо Тарас.

Гьанже гьанив Ян гуро вугев: гьесул бакӏалда батӏияв вуго, – ян жаваб кьуна часовояс. – Огьо-гьой! – ян абуна жугьутӏас, бигьагьабун. – Гьеб цӏакъ квеш рагӏула, хӏурматияв пан! – Ваче! – ян абуна Тарасица нахъечӏвай гьечӏеб куцалъ.

Жид повиновался.

Жугьутӏав вилълъана.

У дверей подземелья, оканчивавшихся кверху острием, стоял гайдук с усами в три яруса.

Гвандинире лъугьунеб таса бегӏераб нуцӏцӏил кӏалтӏа чӏун лъабтӏалаялъул михъазул гайдукав вугоан.

Верхний ярус усов шел назад, другой прямо вперед, третий вниз, что делало его очень похожим на кота.

Михъазул тӏасияб тӏала нахъехун кӏичӏун бугоан, кӏиабилеб битӏухъе цебе, лъабабилеб гӏодобе, гьелъ гьев кутакалда катида релълъунаан.

Жид съежился в три погибели и почти боком подошел к нему: – Ваша ясновельможность!

Жугьутӏав битӏухъего лъабиде сукӏана, битӏухъе данде гуреб – хьолбодасан хвалисун ана гьев гьесда аскӏове. – Ваша ясновельможность!

Ясновельможный пан! – Ты, жид, это мне говоришь? – Вам, ясновельможный пан! – Гм… А я просто гайдук! – сказал трехъярусный усач с по-веселевшими глазами. – А я, ей‑богу, думал, что это сам воевода.

Ясновельможный пан! – Ле, жугьутӏ, дидайиш дуца гьеб абулеб бугеб? – Дуда, ясновельможный пан. – Вахӏ, дунни гьадингояв гайдукав вуго! – ян абуна лъабтӏалаяв михъилас, аваданлъун рохун лъугьун бералгун. – Дидаян абуни, валлагь ккана живго воевода вугилан.

Ай, ай, ай!.. – при этом жид покрутил головою и расставил пальцы. – Ай, какой важный вид!

Ияхӏ ле, ияхӏ ле... – гьелда цадахъ жугьутӏас гӏебеде ритӏун килщалгун бетӏер кӏобокӏана. – Вабабай, дур бугеб чӏухӏараб куцха!

Ей‑богу, полковник, совсем полковник!

Валлагь вуго, полковник, унго-унгояв полковник вуго!

Вот еще бы только на палец прибавить, то и полковник!

Гьале гьаб цохӏо килищ тӏаде жубани, битӏухъего полковник ккелаан.

Нужно бы пана посадить на жеребца, такого скорого, как муха, да и пусть муштрует полки!

ТӀутӏгӏан хехаб бартиялдаги рекӏинавун полказда низам малъулев вукӏине рекъарав вуго!

Гайдук поправил нижний ярус усов своих, причем глаза его совершенно развеселились. – Что за народ военный! – продолжал жид. – Ох, вей мир, что за народ хороший!

Гайдукас михъазул гъоркьияб тӏалаялда квер бахъана, гьелдаго цадахъ гьесул берал тӏуранго аваданлъана. – Бугеб рагъулаб халкъха! – ян абулеб букӏана жугьутӏас. – Бугеб цӏакъаб халкъ!

Шнурочки, бляшечки… Так от них , где только увидят военных… ай, ай!.. блестит, как от солнца; а цурки Жид опять покрутил головою.

ЧӀалалан ккела, маргъалал-маххалан ккела, гьезул кунчӏи, бакъалъ гӏадин канлъи рехула; ясал кир аскаралъул чагӏи рихьаниги... вабабай! – жугьутӏас нахъуйги бетӏер кӏобокӏана.

Гайдук завил рукою верхние усы и пропустил сквозь зубы звук, несколько похожий на лошадиное ржание. – Прошу пана оказать услугу! – произнес жид, – вот князь приехал из чужого края, хочет посмотреть на козаков.

Гайдукас михъазул тӏасияб гъат кьурана, гьелдаго цадахъ гьес цабзалъан кигӏаналиго къадаралъ чол хӏи-хӏиялда релълъараб гьаракь биччана. – Дица панасда нижер цо хъулухъ тӏубаян гьарула! – ян абуна жугьутӏас. – Гьале гьав батӏияб улкаялдаса вачӏарав князь вуго, козаказухъ балагьизе бокьун буго гьасие.

Он еще сроду не видел, что это за народ козаки.

ГӀумруялъ рихьун гьечӏо гьасда гьел козакал щиб, кинаб халкъ бугебали.

Появление иностранных графов и баронов было в Польше довольно обыкновенно: они часто были завлекаемы единственно любопытством посмотреть этот почти полуазиатский угол Европы: Московию и Украйну они почитали уже находящимися в Азии.

Батӏаял улкабазул графалниги бароналниги рачӏин Польшаялда гӏадатаб жолъун букӏана: гьанире Европаялъул гьаб бащдаб азиялъулаб букӏун бугелъул, гьалде балагьизе гъира ккун рачӏунаан гьел. Москвалъул улка ва Украина Азиялдаго ругел бакӏалан хӏисаб гьабун толаан гьез.

И потому гайдук, поклонившись довольно низко, почел приличным прибавить несколько слов от себя. – Я не знаю, ваша ясновельможность, – говорил он, – зачем вам хочется смотреть их.

Гьеб сабалъун гайдукас, лъикӏ гӏодове къулун икрамги гьабун, жиндир рахъалдасан чанго рагӏи аби рекъараблъун рикӏкӏана: – Дида лъаларо, хӏурмат цӏикӏкӏарав пан, – ан абулеб букӏана гьес, – гьезухъ балагьизего щай дуе бокьарабали.

Это собаки, а не люди.

ГӀадамал гуро гьел, гьаби руго.

И вера у них такая, что никто не уважает. – Врешь ты, чертов сын! – сказал Бульба. – Сам ты собака!

Динги буго гьезул лъицаниги хӏурмат гьабулареб. – Гьереси буго дур гьеб, илбисалъул вас! – ан абуна Бульбаца. – Мунго вуго гьве!

Как ты смеешь говорить, что нашу веру не уважают?

Кин дуда кӏолеб нижер диналъул хӏурмат гьабуларин абизе!

Это вашу еретическую веру не уважают! – Эге‑ге! – сказал гайдук. – А я знаю, приятель, ты кто: ты сам из тех, которые уже сидят у меня.

Нужер гьеб еретикияб диналъулин хӏурмат гьечӏеб. – Огьо! – ян абуна гайдукас. – Дида лъала, гьудул, мун щивали: дир гьанир жанир ругезул цояв вуго мунги.

Постой же, я позову сюда наших.

ЧӀаха цин, дица нижергоял ахӏизин гьанире.

Тарас увидел свою неосторожность, но упрямство и досада помешали ему подумать о том, как бы исправить ее.

Тарасида жиндирго цӏодорлъи гьечӏолъи бихьана; амма рекӏел мекълъиялъ ва ццидахиналъ гъалатӏ битӏизабизе нух биччачӏо.

К счастию, Янкель в ту же минуту успел подвернуться. – Ясновельможный пан! как же можно, чтобы граф да был козак?

Талихӏалъ гьагъаб параялъ Янкель рекӏеда ватана. – Ясновельможный пан! Граф козаклъун вукӏине бегьулеб жойиш, дунялалда букӏунеб жойиш?

А если бы он был козак, то где бы он достал такое платье и такой вид графский! – Рассказывай себе!.. – И гайдук уже растворил было широкий рот свой, чтобы крикнуть. – Ваше королевское величество! молчите, молчите, ради бога! – закричал Янкель. – Молчите!

Козаклъун гьав вукӏарав ани гьадинаб ретӏел киса гьасие букӏараб, гьадинаб графасул гӏадинаб куц киса гьасие? – Гьел харбал дуего рице! – янги абун гайдукас ахӏи базе гӏатӏидаб кӏал ричӏун лъугӏун букӏана. – Дур бетӏер чӏахъаяв, къирар! Сихӏ кьоге!

Мы уж вам за это заплатим так, как еще никогда и не видели: мы дадим вам два золотых червонца. – Эге! Два червонца!

Сихӏ, аллагьасе гӏолонин! – ахӏдана Янкель. – Сихӏ къотӏизабе! Нижеца дуе гьелъухъ лъицаго кьечӏебгӏан мухь кьела: нижеца дуе кӏиго месед кьела. – Огь, кӏиго месед!

Два червонца мне нипочем: я цирюльнику даю два червонца за то, чтобы мне только половину бороды выбрил.

КӀиго месед щай дие къваригӏараб. КӀиго месед дица мегеж кӏвалев чиясе магжил цояб рахъ кӏваралъухъ кьола.

Сто червонных давай, жид! – Тут гайдук закрутил верхние усы. – А как не дашь ста червонных, сейчас закричу! – И на что бы так много! – горестно сказал побледневший жид, развязывая кожаный мешок свой; но он счастлив был, что в его кошельке не было более и что гайдук далее ста не умел считать. – Пан, пан! уйдем скорее!

Нусго месед кье, жугьутӏ! – Гьединги абун гайдукас тӏасиял михъал кьурана. – Нусго месед кьечӏони, гьаб параялъ ахӏи бала! – Гьебгонияб месед сундухъха босулеб? – ан абуна кьерги тӏун жугьутӏас, жиндир къохьол таргьил кӏал бичулаго. Амма гьесул талихӏ букӏана таргьиниб тӏокӏаб месед гьечӏолъи ва гайдукасда нусгоялдаса тӏокӏаб рикӏкӏине лъангутӏи. – Пан! пан!

Видите, какой тут нехороший народ! – сказал Янкель, заметивши, что гайдук перебирал на руке деньги, как бы жалея о том, что не запросил более. – Что ж ты, чертов гайдук, – сказал Бульба, – деньги взял, а показать и не думаешь?

Хех нахъе рилълъинин гьаниса! Бихьулариш дуда гьаниб бугеб квешаб халкъ! – ан абуна Янкелица, гайдукас дагь босаралъухъ рекӏекълъун гӏадин кодоб бугеб месед бегаризабулеб бихьидал. – Дуца гьабулеб щибха, шайтӏабазул гайдук, – ан абуна, Бульбаца. – ГӀарацги босун вихьизавичӏого тезе къасдиш бугеб?

Нет, ты должен показать.

Йохъ, дуца вихьизавизе ккела.

Уж когда деньги получил, то ты не вправе теперь отказать. – Ступайте, ступайте к дьяволу! а не то я сию минуту дам знать, и вас тут…

ГӀарац босаралдаса нахъе дур нахъчвазе ихтияр гьечӏо. – Гьая, нахъе ая гьаниса, нахъе а гьаниса жужахӏалъуре! Гурони дица гьеб параялъ лъазабила, рачун нуж цинги...

Уносите ноги, говорю я вам, скорее! – Пан! пан! пойдем!

Хех тӏагӏа гьанисаян абулеб буго дица нужеда! – Пан! пан!

Ей‑богу, пойдем!

Валлагь рилълъун лъикӏ гьаниса, рилълъа!

Цур им!

На-гӏана батаги гьазие.

Пусть им приснится такое, что плевать нужно, – кричал бедный Янкель.

Тутузе ккараб жо бихьаги гьазда макьилъ, – ан ахӏделев вукӏана гъарибав Янкель.

Бульба медленно, потупив голову, оборотился и шел назад, преследуемый укорами Янкеля, которого ела грусть при мысли о даром потерянных червонцах. – И на что бы трогать?

Бульба, бигьа гьабун, гӏодобе бетӏерги къулизабун вилълъана нахъе, Янкелица гӏайибалги гьарулаго; Янкель квеш къварилъулев вукӏана гӏадада араб меседалъул ургъалица. – Щайха дуе букӏараб гьесда хъвазе?

Пусть бы, собака, бранился!

Семулев вукӏаха, гьве, бокьанагӏан!

То уже такой народ, что не может не браниться!

Гъол гьединалго гӏадамал руго, семичӏого чӏезе кӏоларо!

Ох, вей мир, какое счастие посылает бог людям!

Вай аллагь, кигӏан кӏудияб талихӏха аллагьас гӏадамазе кьолеб.

Сто червонцев за то только, что прогнал нас!

ГӀицӏго цохӏо нилълъ нахъе гъуралъухъ нусго месед!

А наш брат: ему и пейсики оборвут, и из морды сделают такое, что и глядеть не можно, а никто не даст ста червонных.

Нижер тайпаян абуни: гьесул карги тӏотӏола, гӏадан балагьизе бегьилареб куцалда гьомерги ккезабила бухун, нусго меседан абуни, кисаха кьелеб.

О, боже мой! боже милосердый!

Вай дир аллагь! Гурхӏел бугев аллагь!

Но неудача эта гораздо более имела влияния на Бульбу; она выражалась пожирающим пламенем в его глазах. – Пойдем! – сказал он вдруг, как бы встряхнувшись. – Пойдем на площадь.

Амма гьеб хӏалтӏи мекъса ккеялъ Бульбае цӏикӏкӏун асар гьабуна – гьесул бераздасан бурулеб цӏаканалъ бицунеб букӏана гьеб. – Рилълъа! – ян абуна гьес хабар гьечӏого, тӏуркӏун лъугьун гӏадин. – Рилълъа майданалде.

Я хочу посмотреть, как его будут мучить. – Ой, пан! зачем ходить?

Гьесие гӏазаб кьолеб куцалъухъ балагьизе бокьун буго дие. – Огь, пан, щай гьенире инел?

Ведь нам этим не помочь уже. – Пойдем! – упрямо сказал Бульба, и жид, как нянька, вздыхая, побрел вслед за ним. Площадь, на которой долженствовала производиться казнь, нетрудно было отыскать: народ валил туда со всех сторон.

Нилъеца гьелдалъун гьабизе кӏолеб кумек гьечӏо гури. – Рилълъа! – ян абуна Бульбаца къвакӏизабун, ва жугьутӏавги, угьдулаго, гӏинтӏамулареб лъимада хадуй гьеб хьихьулей чӏужу гӏадин, вилълъана гьесда хадув. Козакал чӏвазе ругеб майдан батизе захӏмат букӏинчӏо, киналго рахъаздасан бан бачӏунеб букӏана гьенибе халкъ.

В тогдашний грубый век это составляло одно из занимательнейших зрелищ не только для черни, но и для высших классов.

Гъоб хъачӏаб векалда гьеб, цӏакъ чӏегӏераб халкъалъеяли щай гурин, тӏадегӏанал классазегицин балагьизе бокьулеб иш букӏана.

Множество старух, самых набожных, множество молодых девушек и женщин, самых трусливых, которым после всю ночь грезились окровавленные трупы, которые кричали спросонья так громко, как только может крикнуть пьяный гусар, не пропускали, однако же, случая полюбопытствовать.

Бищунго аллагьасде мутӏигӏал гӏемерал херал руччабаз, рогьинегӏан макьилъ бидулъан раккарал лугби рихьулел, макьилъ хӏинкъун ахӏдараб ахӏдеялъ мехтарав гӏурусасдасаги цӏакъ гьаракь гьабулел бищунго хӏинкъарал гӏемерал бахӏарал ясал ва руччабазгицин гьадинаб иш балагьичӏого гьоркьоб биччазе рес букӏинчӏо.

«Ах, какое мученье!» – кричали из них многие с истерическою лихорадкою, закрывая глаза и отворачиваясь; однако же простаивали иногда довольное время.

«Вай, кьолеб бугеб квешаб гӏазаб!» – ан ахӏдолаан гьезул гӏемериселал, черхалда сириги бан, бералги къанщун, кьурун нахъги русун; амма бугониги цо-цо мехалъ лъикӏалан заманалъ чӏолаан гьенир.

Иной, и рот разинув, и руки вытянув вперед, желал бы вскочить всем на головы, чтобы оттуда посмотреть повиднее.

Цоцояван абуни, кӏалги гьакӏан, церехун квералги ритӏун, лъикӏ бихьизелъун киназулго ботӏро-де вахине хӏадур вукӏунаан.

Из толпы узких, небольших и обыкновенных голов высовывал свое толстое лицо мясник, наблюдал весь процесс с видом знатока и разговаривал односложными словами с оружейным мастером, которого называл кумом, потому что в праздничный день напивался с ним в одном шинке.

КӀудиял гурел, гӏадатал бутӏрузда гьоркьосан жиндир бицатаб гьумерги баккизабун къасабчи чӏолаан, иш лъалев чи гӏадин балагьулаан гьев, къокъа-къокъал рагӏабаздалъун кӏалъалаан гьев яргъил къебецасдехун: гьасда гьав къасабчияе гьудулан абулаан гӏицӏго цохӏо байрамкъоялъ гьесда цадахъ ашбазханаялда гьекъолди сабалъун.

Иные рассуждали с жаром, другие даже держали пари; но бóльшая часть была таких, которые на весь мир и на все, что ни случается в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу.

Цоцоял цӏакъ рекӏелъе босун дагӏбадулаан, цоцояз гьоркьоб жоцин балаан; амма гӏемериселал тӏолго дунялалъухъго ва цогидаб, дунялалда лъугьунеб щинаб жоялъухъ гьадинго, тӏаса-масаго балагьулел гӏадамал рукӏана.

На переднем плане, возле самых усачей, составлявших городовую гвардию, стоял молодой шляхтич или казавшийся шляхтичем, в военном костюме, который надел на себя решительно все, что у него ни было, так что на его квартире оставалась только изодранная рубашка да старые сапоги.

Шагьаралъул гвардиялъун ругел михъилазда битӏухъе аскӏов цебесеб мухъилъ чӏун вугоан гӏолохъанав шляхтич, ялъуни шляхтичан кколев чи; гьесда тӏад рагъухъанасул ретӏел бугоан ретӏун; гьес жинда тӏад жиндирго бугебщинаб жо ретӏун бугоан, гьесул рукъоб хохораб гордеги басриял чакмаялги гуреб щибниги хутӏун букӏинчӏо.

Две цепочки, одна сверх другой, висели у него на шее с каким‑то дукатом.

Цоялда тӏад цояб тӏогьиб гӏарцул жоги бараб кӏиго рахас бугоан гьасда горбода бан.

Он стоял с коханкою своею, Юзысею, и беспрестанно оглядывался, чтобы кто‑нибудь не замарал ее шелкового платья.

Гьев жиндирго йокьулей Юзысягун чӏун вугоан гьенив ва чӏечӏого рахъ-рахъалде балагьулев вукӏана гьав цощинав чияс гьелъул чилладул ретӏел чорок гьабилародухъ.

Он ей растолковал совершенно все, так что уже решительно не можно было ничего прибавить.

Гьес гьелда буге-гьечӏеб жо бицун бугоан. Щибниги тӏаде жубазе жо хутӏун букӏинчӏо.

«Вот это, душечка Юзыся, – говорил он, – весь народ, что вы видите, пришел затем, чтобы посмотреть, как будут казнить преступников.

«Гьаб дуда бихьулеб щинаб кинабго халкъ, дир рекӏел Юзыся, – ян абулеб букӏана гьес, – гьанибе квешлъи гьабурал чагӏи чӏвалеб куцалъухъ балагьизе бачӏун буго.

А вот тот, душечка, что, вы видите, держит в руках секиру и другие инструменты, – то палач, и он будет казнить.

Гьадавин абуни, дир рекӏелай, гьадав, кодоб гӏаштӏиги цоги алаталги ккун вугев чи, гӏаштӏичи вуго, гьеле гьес чӏвазе руго гӏадамал.

И как начнет колесовать и другие делать муки, то преступник еще будет жив; а как отрубят голову, то он, душечка, тотчас и умрет.

Гьакибералъ кьурун ва цогидаб къагӏидаялъ гӏазабал кьолеб мехалъ гъов чӏвалев чи жиги чӏаго вукӏине вуго; амма бетӏер къотӏараб параялъ, дир рекӏелай, дов хвезе вуго.

Прежде будет кричать и двигаться, но как только отрубят голову, тогда ему не можно будет ни кричать, ни есть, ни пить, оттого что у него, душечка, уже больше не будет головы».

Цин ахӏделев ва вагъаргъилев вукӏинев дов, амма бетӏер къотӏун хадуб гьесие я ахӏдезе, я кваназе, я гьекъезе рес къотӏулеб, щаян абуни, дир хирад, гьесул тӏокӏаб бетӏер букӏине гьечӏеб».

И Юзыся все это слушала со страхом и любопытством.

Юзысяцаги гьелда хӏинкъун ва гъираялда гӏинтӏамулеб букӏана.

Крыши домов были усеяны народом.

Рукъзабазул тӏохал халкъалъул цӏун рукӏана.

Из слуховых окон выглядывали престранные рожи в усах и в чем‑то похожем на чепчики.

ГӀинтӏамизе рукӏунел гордабахъан балагьун михъалги ругел киналиго цо чепчиказда релълъарал цӏакъ тамашаял куцал ругоан.

На балконах, под балдахинами, сидело аристократство.

Балконазда, тӏад жо тӏокъарал бакӏазда гӏодорчӏун аристократал ругоан.

Хорошенькая ручка смеющейся, блистающей, как белый сахар, панны держалась за перила.

Хъахӏаб чакар гӏадин кенчӏелей ва елъанхъилей йигей панналъул берцинаб квер бугоан тӏокъодул рагӏал ккун.

Ясновельможные паны, довольно плотные, глядели с важным видом.

ГӀураб куцалда рицца-рихъатал ясновельможный панал ругоан чӏухӏизеги гьарун балагьун чӏун.

Холоп, в блестящем убранстве, с откидными назад рукавами, разносил тут же разные напитки и съестное.

ЧӀухӏараб ретӏел ретӏарав, нахъехун къвалалги рехарав хъулухъчи вугоан гьоэна-цӏекӏаб квана-гьекъолеб жо гьезда цебе лъолев.

Часто шалунья с черными глазами, схвативши светлою ручкою своею пирожное и плоды, кидала в народ.

Мех-мехалда чӏегӏерал беразул гогьай берциналъ канчӏаб квералъ босун жиндирго пирожныял ва пихъ-мичӏ халкъалдехун рехулеб букӏана.

Толпа голодных рыцарей подставляла наподхват свои шапки, и какой‑нибудь высокий шляхтич, высунувшийся из толпы своею головою, в полинялом красном кунтуше с почерневшими золотыми шнурками, хватал первый с помощию длинных рук, целовал полученную добычу, прижимал ее к сердцу и потом клал в рот.

Ракъарал бахӏарзазул гуриялъ гьелъ рехараб жо кквезе жидерго тӏагърал кколел вукӏана; кинав вугониги ворхатав, гуриялда гьоркьосан бетӏерги тӏаде баккизабун вугев кьерги хвараб багӏараб гужгат тӏад ретӏарав, чӏегӏерлъарал меседил кьералъул чӏалалги рарав шляхтичас халатал кверазул кумекалдалъун тӏоцебе кколаан рехараб жо, щвараб давла цин баун, цинги рекӏедаги цвизабун, кӏалдибе рехулаан гьес.

Сокол, висевший в золотой клетке под балконом, был также зрителем: перегнувши набок нос и поднявши лапу, он с своей стороны рассматривал также внимательно народ.

ТӀокъодухъ бараб ме­седил клеткаялъуб бугеб лаченги балагьулезул цояб букӏана: хьолбодехун мегӏерги кӏичӏизабун, цояб квачӏги эхеде борхун гьебги бугоан жиндирго рахъалдасан халкъалдехун балагьун.

Но толпа вдруг зашумела, и со всех сторон раздались голоса: «Ведут… ведут!.. козаки!..»

Хабар гьечӏого халкъалда гьоркьоб хъуй багъарана, киса кирего гьаркьал рагӏизе лъугьана: «Рачун рачӏинел руго! Рачӏинел руго!..

Они шли с открытыми головами, с длинными чубами; бороды у них были отпущены.

Козакал!.. ТӀад тӏагъралги гьечӏохо, халатал каралгун рачӏинел рукӏана гьал; мугжулги ричан ругоан гьаз.

Они шли не боязливо, не угрюмо, но с какою‑то тихою горделивостию; их платья из дорогого сукна износились и болтались на них ветхими лоскутьями; они не глядели и не кланялись народу.

Гьал хӏинкъи гьечӏого, ургъел гьечӏого гӏадин, амма цо кинабалиго сихӏ къотӏараб чӏухӏигун рачӏинел рукӏана; хирияб исхъалидул гьабураб гьезул ретӏел басралъун, тӏотӏох кескал ругоан гьелъул гьезда тӏад хутӏараб жо; гьел халкъалдехун я балагьулел, я гьелъие икрам гьабулел рукӏинчӏо.

Впереди всех шел Остап.

Киназдаго цеве вилълъунев Остап вугоан.

Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа?

Кинаб хӏалдай букӏараб херав Тарасил жиндир Остап вихьараб мехалъ?

Что было тогда в его сердце?

Гьеб мехалъ гьесул рекӏелъ щибдай букӏана?

Он глядел на него из толпы и не проронил ни одного движения его.

Халкъалда гьоркьосан балагьулев вукӏана гьав гьасухъ, гьас гьесул чорхол цониги рагъари гьоркьоб бичачӏо.

Они приблизились уже к лобному месту.

Гьел гӏадамал чӏвалеб бакӏалде гӏагарлъана.

Остап остановился.

Остап чӏана.

Ему первому приходилось выпить эту тяжелую чашу.

Гьаб бакӏаб лълъар тӏоцебе гьекъезе кколев чи гьав вукӏана.

Он глянул на своих, поднял руку вверх и произнес громко: – Дай же, боже, чтобы все, какие тут ни стоят еретики, не услышали, нечестивые, как мучится христианин! чтобы ни один из нас не промолвил ни одного слова!

Кьурун вусун жиндиргоязухъ балагьана гьав, эхе­де кверги борхун, лъикӏ рагӏиледухъ абуна гьас: – Я аллагьха, гьанив вугев щинав тушманасул цонигиясда, цониги нагӏана батадида христианасда гӏазаб бихьулеб куц рагӏугегиха! Нужер цонигиясдаса цониги рагӏи борчӏизе гуринха!

После этого он приблизился к эшафоту. – Добре, сынку, добре! – сказал тихо Бульба и уставил в землю свою седую голову.

Гьединги абун гьав эшафоталде гӏагарлъана. – ЦӀакъ лъикӏ, дир вас, цӏакъ лъикӏ! – абун абуна Тарасица бигьагьабун гӏодобе жиндир хъахӏлъараб бетӏерги къулизабун.

Палач сдернул с него ветхие лохмотья; ему увязали руки и ноги в нарочно сделанные станки, и…

ГӀаштӏичияс цӏан гьасда тӏаса тӏотӏораб ретӏел бахъана, гьесул квералги хӏатӏалги ургъунго гьарурал станоказда рухьана, цинги...

Не будем смущать читателей картиною адских мук, от которых дыбом поднялись бы их волоса.

Чорхол рас-рас бахъунчӏолеб жужахӏалъулаб гӏазабалъул сурат гьабун тӏехь цӏалулезул ракӏ сорозабиларин гьанже.

Они были порождение тогдашнего грубого, свирепого века, когда человек вел еще кровавую жизнь одних во-инских подвигов и закалился в ней душою, не чуя человечества.

Инсанас жиги кьалул бахӏарчилъабазул бидулаб гӏумру гьабулеб букӏун, гьелъулъ ракӏги щулалъун, гӏаданлъи щибжояли лъаларого букӏараб доб хъачӏаб, гурхӏел щиб жояли лъалареб заманалъ ургъун рахъарал жал рукӏана гьел.

Напрасно некоторые, немногие, бывшие исключениями из века, являлись противниками сих ужасных мер.

Доб векалда гьал гӏасиял ишазде данде чӏезеян лъугьарал цо-цо гьоркьо гьоркьоса дагьал чагӏазул квалквал гӏадада кколеб букӏана.

Напрасно король и многие рыцари, просветленные умом и душой, представляли, что подобная жестокость наказаний может только разжечь мщение козацкой нации.

Къирарас, гьединго гӏакълуялъулъ ва рекӏелъ канлъи лъугьарал гӏемерал бахӏарзаз гьадинаб гурхӏел тараб тамихӏалъ козаказул миллаталдехун тӏадеги тушманлъи ккезабилин абун букӏараб пикруги гӏадада кколеб букӏана.

Но власть короля и умных мнений была ничто перед беспорядком и дерзкой волею государственных магнатов, которые своею необдуманностью, непостижимым отсутствием всякой дальновидности, детским самолюбием и ничтожною гордостью превратили сейм в сатиру на правление. Остап выносил терзания и пытки, как исполин.

Амма къирарасулги гӏакълу бугезулги пикраби пачалихъалъул магнатазул низам бихараб ва хъачӏаб мурадалде данде гьадингояб жолъун кко­ леб букӏана. Гьел магнатаз жидер ургъел гьечӏолъиялъ нахъа букӏине бугеб жо лъаялдаса цӏакъ рикӏад рукӏиналъ, лъималазул гӏадаб гӏамал кӏодолъиялъ ва къиматго гьечӏеб чӏухӏиялъ пачалихъалъул низам билъанхъизабизе бугеб сейм хӏукумат махсароде кколеб жолъун ккезабуна.

Ни крика, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему на руках и ногах кости, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, – ничто, похожее на стон, не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его.

Бахӏарчияс гӏадин хӏехьолеб букӏана Остапица жиндие кьолел ругел гӏазабал ва гӏакъубаби; я гьаракь борчӏун ккей, я угьди рагӏулеб букӏинчӏо, хӏатта гьесул гъуждузул, махӏабазул рукьби гъурулеб мехалъцин рекулел рукьбузул квешаб чӏваркьи, сас къотӏун чӏчӏараб халкъалда гьоркьоб, рикӏадегӏан чӏчӏун балагьаразда рагӏулеб ме­халъцин, паназул чӏухӏарал ясаз жидер берал дорехун русинарураб мехалъцин, щибниги угьдиялда релълъараб жо гьесул кӏалдиса борчӏичӏо, гьесул гьомер тӏуркӏичӏо.

Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи, и одобрительно только говорил: «Добре, сынку, добре!»

Тарас халкъалда гьоркьов, къулизабун бетӏергун, амма гьелдаго цадахъ чӏухӏун рорхун бералгун, чӏун вукӏана; гьес разиго абулеб букӏана: «ЦӀакъ лъикӏ дир вас, цӏакъ лъикӏ!»

Но когда подвели его к последним смертным мукам, – казалось, как будто стала подаваться его сила.

Амма тӏарамагъадисел хвалилал гӏазабал кьезе лъугьарабго, балагьараб мехалъ гьесул гуч чучулеб гӏадин ккана.

И повел он очами вокруг себя: боже, всё неведомые, всё чужие лица!

Гьеб мехалъ гьес сверун берал речӏизаруна: гӏай аллагь, тӏолго лъалареб халкъ, тӏолго чияр гьормал!

Хоть бы кто‑нибудь из близких присутствовал при его смерти!

Цониги гӏагарав, рекӏее вокьарав чи вугев ани щиб гьав холеб мехалъ!

Он не хотел бы слышать рыданий и сокрушения слабой матери или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые груди; хотел бы он теперь увидеть твердого мужа, который бы разумным словом освежил его и утешил при кончине.

Гьанже хӏал гьечӏей эбелалъул гӏодиги, зигардиги, ялъуни рас тӏотӏолей ва жиндир хъахӏал курмул рухулей чӏужуялъул гӏакълу бихараб угьдиги рагӏизе бакьинароан; гьанже гьасие вихьизеян ккарав, гӏакъилаб рагӏи абун гьасул рекӏелъе цӏилъи ккезабулев, холеб ме­халъ ракӏ лъикӏ гьабулев къвакӏарав бихьинчи вихьизе бокьилаан.

И упал он силою и воскликнул в душевной немощи: – Батько! где ты!

Чучана гьасул гуч, рекӏел хӏалги гьечӏого ахӏун биччан тана гьас: – Эмен! Кив мун вугев?

Слышишь ли ты? – Слышу! – раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно время вздрогнул.

Рагӏулиш дуда? – Рагӏула! – ян бахъана киса-кибего бугеб сас къотӏиялда гьоркьосан, цинги халкъалъул цадахъго миллион цойидасан гӏадин туркӏун бахъана.

Часть военных всадников бросилась заботливо рассматривать толпы народа.

Рекӏарал аскариязул цо бутӏа халкъалъул гурабалъе ургъел гьабун хал гьабизе бортана.

Янкель побледнел как смерть, и когда всадники немного отдалились от него, он со страхом оборотился назад, чтобы взглянуть на Тараса; но Тараса уже возле него не было: его и след простыл.

Хварав чиясул гӏадин кьер тӏуна Янкелил, цинги гъол жинда аскӏоса дагьал дорегӏан араб мехалъ, гьев квеш хӏинкъадго нахъехун вусана Тарасихъ балагьизе, амма Тарас гьеб мехалъ гьесда на-хъа ватичӏо: лъакӏго тӏагӏана гьесул.