Глава II

Все три всадника ехали молчаливо.

Сихӏ къотӏун инев вугоан лъабавго рекӏарав.

Старый Тарас думал о давнем: перед ним проходила его молодость, его лета, его протекшие лета, о которых всегда плачет козак, желавший бы, чтобы вся жизнь его была молодость.

Херав Тарас некӏого ара-тараб жоялъул пикруялда вукӏана: гьасда цебе гьасул гӏолохъанлъи, гьасул сонал, жидер гӏумруго гӏолохъанлъуда унебаниян козак жидер хӏакъалъулъ даимго гӏадин гӏодулел, арал сонал цере чӏолел рукӏана.

Он думал о том, кого он встретит на Сечи из своих прежних сотоварищей.

Некӏсиял гьудулзабазул кинававдай Сечалда данде чӏвала абураб жоялъул пикру букӏунаан гьасулъ.

Он вычислял, какие уже перемерли, какие живут еще.

Киналал хварал, киналал чӏаго хутӏун ругелали, гьезул хӏисаб гьабулеб букӏана гьас.

Слеза тихо круглилась на его зенице, и поседевшая голова его уныло понурилась.

Магӏил тӏанкӏ бигьа гьабун гургинлъун бачӏукеб букӏана гьасул бадиб, цинги гьасул хъахӏлъараб бетӏер пашманго далун чӏана.

Сыновья его были заняты другими мыслями.

Гьасул васал батӏиял пикрабазда машгъуллъун рукӏана.

Но нужно сказать поболее о сыновьях его.

Амма гьасул васазул хӏакъалъулъ дагьаб цӏикӏкӏун абизе ккела.

Они были отданы по двенадцатому году в Киевскую академию, потому что все почетные сановники тогдашнего времени считали необходимостью дать воспитание своим детям, хотя это делалось с тем, чтобы после совершенно позабыть его.

Анцӏила кӏи-кӏи сон бараб мехалъ кьун рукӏана гьал Киевалъул академиялде; щай абуни доб заманаялъул хӏурмат бугел сановниказ, цинги нахъа тӏубан малълъараб щинаб жо кӏочонтезе гьабулеб бугониги, жидер лъималазе воспитание кьечӏого рес гьечӏеблъун рикӏкӏунаан.

Они тогда были, как все поступавшие в бурсу, дики, воспитаны на свободе, и там уже они обыкновенно несколько шлифовались и получали что‑то общее, делавшее их похожими друг на друга.

Гьал гъоб заманаялъ, тӏолго бурсаял-де лъугьунел щинал лъимал гӏадин, эркенлъуда гӏурал гӏалхул чундул гӏадал жал рукӏана, гьенире ккун хадуб цинги дагьамакъал къачӏа-кӏатӏалаан гьал, гьал цоцазда релълъинарулеб, до кинабалиго гӏаммаб лъай кьолаан гьазие.

Старший, Остап, начал с того свое поприще, что в первый год еще бежал.

КӀудиявас, Остапица, жиндир цӏалакъали, тӏоцебесеб соналъго лъутиялдасан байбихьана.

Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу.

Гьав нахъ вуссинавун вачӏун, цӏакъ квешго вухизеги вухун, цӏидасан гӏодовчӏезавуна тӏехьалда тӏад.

Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый.

Ункъо нухалъ бахчана гьас ракьулъ жиндирго букварь, ункъабго нухалъ инсан вухизе бегьулареб куцалда вухизеги вухун цӏияцӏияб босана.

Но, без сомнения, он повторил бы и в пятый, если бы отец не дал ему торжественного обещания продержать его в монастырских служках целые двадцать лет и не поклялся наперед, что он не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем наукам.

Амма, рес букӏинчӏо, щуабилеб нухалъги гъос гъоб гьабичӏого, инсуца ракӏ чӏезабун къоябго соналъе монастыралдеги кьелин, Академиялда тӏолго гӏелмаби лъазаричӏони, гӏумруялъ Запо­рожьеги бихьизе гьечӏо дудаянги абун хӏинкъизавичӏевани.

Любопытно, что это говорил тот же самый Тарас Бульба, который бранил всю ученость и советовал, как мы уже видели, детям вовсе не заниматься ею.

ГӀажаибго гьечӏишха, тӏолго гӏелмаби какулев вукӏарав, нилъеца цебе бицухъе лъималазда тӏокӏаб гьеб гӏелмуялдехун бер буссинабугеян абун малълъулев Тарас Бульбаца гьеб мацӏ бицун букӏин.

С этого времени Остап начал с необыкновенным старанием сидеть за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими.

Гьеб мехалдасан байбихьун цӏакъ кутакаб тӏадчӏей гьабуна Остапица ракӏ бичӏазабулеб тӏехьалъе, гьедин хехабго заманалда жанив гьав лъикӏалазда варшалъана.

Тогдашний род учения страшно расходился с образом жизни: эти схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости решительно не прикасались к времени, никогда не применялись и не повторялись в жизни.

Доб мехалъул цӏалул къагӏида яшавалда цӏакъ релълъунареб букӏана. Гьаб чӏобогояб, кьучӏ гьечӏеб грамматикаялъул, риторикаялъул ва логикаялъул тӏеренал магӏнаби кигӏан дагьалниги рекъолел рукӏинчӏо заманалда, киданиги яшавалда къваригӏунелниги данде чӏвалелниги рукӏинчӏо.

Учившиеся им ни к чему не могли привязать своих познаний, хотя бы даже менее схоластических.

Жидеего щвараб лъай сунданиги бухьинабизе рес букӏинчӏо гьа­зие, хӏатта диналъул гӏелмабигицин.

Самые тогдашние ученые более других были невежды, потому что вовсе были удалены от опыта.

Доб мехалъул гӏалимзаби жалго рукӏана цогидаздасаги цӏикӏкӏун жагьилал чагӏи, щаян абуни дунялалъул хӏалбихьиялдаса ратӏа тӏурал чагӏи рукӏана гьел.

Притом же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество молодых, дюжих, здоровых людей – все это должно было им внушить деятельность совершенно вне их учебного занятия.

Гьелдаго цадахъ бурсаялъул гьаб республикаялъулаб гӏуцӏцӏиялъ, бахӏарал, залимал, чорхолъ сахлъи бугел чагӏазул тӏасан араб гӏемерлъиялъ, гьелъ киналъго гьазда жидерго хӏалтӏи гьал цӏалулеб бакӏалдаса къватӏибехун гьабичӏого рес гьечӏолъи рекӏелъ босизабулеб букӏана.

Иногда плохое содержание, иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, возбуждающиеся в свежем, здоровом, крепком юноше, – все это, соединившись, рождало в них ту предприимчивость, которая после развивалась на Запорожье.

Цо-цо къадарго хьихьиялъ, цо-цо мехалъ ризго гьабулеб букӏараб ракъизариялъул тамихӏалъ, бахӏараб, щулатаб, къвакӏараб гӏолилаб чорхолъ кколел рукӏарал къваригӏелаз цолъун цадахъ гьезулъ хӏаракатчилъи бижизабулеб букӏана; нахъа гьеб хӏаракатчилъи Запорожьялда цебе тӏолеб букӏана.

Голодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными.

Ракъарал бурсакал Киевалъул къватӏабахъ терелел рукӏунел рукӏана ва киналго цӏодорго чӏчӏезе тӏамулел рукӏана.

Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками своими пироги, бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели проходившего бурсака.

Базаралдаги гӏодорчӏун дармида рукӏарал руччабаз аскӏосан къотӏун унев бурсак вихьани, цӏцӏумица жиндир тӏанчӏи гӏадин рахчулел рукӏана жидерго цӏурачадал, горал, хъабхъил хьон.

Консул , долженствовавший, по обязанности своей, наблюдать над подведомственными ему сотоварищами, имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки.

Консуласул, ай гьалмагъзабазухъ балагьизе, гьезул гӏадлу-низам цӏунизе тӏад къарав кӏудиявав бурсакасул, чунтби тохлъарай даранчӏужуялъул бугегьечӏеб туканго жанибе инегӏан цӏакъ кӏудиял рукӏана.

Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир: в круг высший, состоявший из польских и русских дворян, они не до-пускались.

Гьаб бурса тӏубанго батӏаяб дунял букӏана: поляказул ва гӏурусазул дворяназда гьоркьоре гьел ричалел рукӏинчӏо.

Сам воевода, Адам Кисель, несмотря на оказываемое покровительство академии, не вводил их в общество и приказывал держать их построже.

Живго воевода Адам Киселица академиялъул кигӏан хӏурмат гьабулеб бугониги, гьел жамагӏаталда гьоркьоре рачунел рукӏинчӏо, ва къвакӏараб гӏадлу-низам гьабеян буюрулеб букӏана.

Впрочем, это наставление было вовсе излишне, потому что ректор и профессоры‑монахи не жалели лоз и плетей, и часто ликторы по их приказанию пороли своих консулов так жестоко, что те несколько недель почесывали свои шаровары.

Амма, гьеб буюрухъ гьабичӏониги бегьулеб буюрухъ букӏуна, щаян абуни ректорги профессораллъун рукӏарал монахалги хьопалгун цӏалазда кигӏан дагьалниги барахщулел рукӏинчӏо, ва гьезул амруялдалъун ликтораз гӏемер рухараб рухиялъ консулал чанго анкьицаги рукӏунаан жодорго тӏажал хъасулел.

Многим из них это было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хорошей водки с перцем; другим наконец сильно надоедали такие беспрестанные припарки, и они убегали на Запорожье, если умели найти дорогу и если не были перехватываемы на пути.

Гьезул гӏемерисезе гьелъ щибниги асар гьабулеб букӏинчӏо, пилпил гъорлъе жубараб гӏаракъиялдаса дагьаб гучаб жоялъул гӏадинаб хӏисаб колеб букӏана; цоцоязда гьаб гьоркьоса къотӏиго гьечӏеб рухи-кьаби ахирги квеш чӏалгӏунаан, ахир-къадги нух батизе кӏвани, ялъуни нухда ккун нахъе рачунел рукӏинчӏони, Запорожьялде лъутулаан.

Остап Бульба, несмотря на то что начал с большим старанием учить логику и даже богословие, никак не избавлялся неумолимых розг.

Остап Бульба, кигӏан тӏадчӏун логи-ка ва диналъул гӏелму цӏалулев вугониги, кинго гьел хьопаздаса ворчӏулев вукӏинчӏо.

Естественно, что все это должно было как‑то ожесточить характер и сообщить ему твердость, всегда отличавшую козаков.

Озохъда гьаб кинабго жоялъ хасият гурхӏел гьечӏеб чунссаб, хъачӏаблъун гьабичӏого рес букӏичӏо, козаказул букӏунеб къвакӏи букӏинабичӏого рес букӏинчӏо.

Остап считался всегда одним из лучших товарищей.

Остап кидаго лъикӏал гьалмагъзабазул цоявлъун рикӏкӏунаан.

Он редко предводительствовал другими в дерзких предприятиях – обобрать чужой сад или огород, но зато он был всегда одним из первых, приходивших под знамена предприимчивого бурсака, и никогда, ни в каком случае, не выдавал своих товарищей.

Бахӏарчиял ишазулъ – чияр ахниги огородниги тӏотӏозе гьас къанагӏат гурони бетӏерлъи гьабулароан цогидазе, амма гьеб бетӏерлъи гьабулев цӏодорав бурсакасул байрахъалде гъоркье рачӏунезул тӏоцевесев кидаго гьав вукӏана, гьелдаго цадахъ киданиги гьас жиндирго гьалмагъзаби кьезе рукӏинчӏо, гьел лъазе риччазе рукӏинчӏо.

Никакие плети и розги не могли заставить его это сделать.

Кигӏан цӏакъал цӏалазги хьопазги гьабизабизе букӏинчӏо гьесда гьеб.

Он был суров к другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере, никогда почти о другом не думал.

Рагъ ва аваданаб квана-гьекъей ва кеп гӏадин гьасие цогидаб жо бокьулароан; кин бицаниги гьесул ракӏалда хӏасил цогидаб жо букӏунароан.

Он был прямодушен с равными.

Жинда раршадазда гьоркьов гьав ракӏ битӏарав вукӏана.

Он имел доброту в таком виде, в каком она могла только существовать при таком характере и в тогдашнее время.

Гьасул рекӏел лъикӏлъи гьадаб жиндир хасияталда ва доб заманалда рекъараб букӏана.

Он душевно был тронут слезами бедной матери, и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

Гьасул рекӏеда цӏакъ унтизабуна гъарибай эбелалъул магӏуялъ, гӏицӏго гьеб букӏана гьасул ракӏ пашман гьабулеб жо ва ургъалида гьасул бетӏер гӏодобе дализабураб жо.

Меньшой брат его, Андрий, имел чувства несколько живее и как‑то более развитые.

Гьасул гьитӏинав вац Андрийил рекӏел хӏал гьесулалдаса цо кигӏаналиго къадаралъ чӏаголъи бугеб, лъаялъул рахъалъ цо киналиго цебе тӏураб букӏана.

Он учился охотнее и без напряжения, с каким обыкновенно принимается тяжелый и сильный характер.

Гьас, бакӏаб ва кутакаб хасият бугев чияс гьабулеб гӏадин, цӏалуе бокьун ва жинцаго жиндиего хӏал гьабичӏого байбихьана.

Он был изобретательнее своего брата; чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда с помощию изобретательного ума своего умел увертываться от наказания, тогда как брат его Остап, отложивши всякое попечение, скидал с себя свитку и ложился на пол, вовсе не думая просить о помиловании.

Вацасдаса, ургъун жо бахъизе, гьав цӏакъав вукӏана; хӏинкъи бугел ишазулъги бетӏерлъун гьав цӏикӏкӏун кколаан, чанги жиндирго цӏодораб бетӏералъул кумакалдалъун гьав тамихӏалдасаги ворчӏулаан, гьасул вац Остапицаян абуни, щибниги жоялъул пикру гьабиги жибго тун, тӏаса лъугьаян гьарийин абулеб жо ракӏалде ккезецин биччачӏого, бахъун тӏаса жогун кӏалагъоркье вегулаан.

Он также кипел жаждою подвига, но вместе с нею душа его была доступна и другим чувствам. Потребность любви вспыхнула в нем живо, когда он перешел за во-семнадцать лет.

Гьасда (Андриясда) ракӏалдаги кидаго бахӏарчилъиялъул цӏа букӏунаан рекӏун, амма гьесул рекӏелъ бакӏ цогидал хӏалазеги батулаан.

Женщина чаще стала представляться горячим мечтам его; он, слушая философические диспуты, видел ее по-минутно, свежую, черноокую, нежную. Пред ним беспрерывно мелькали ее сверкающие, упругие перси, нежная, прекрасная, вся обнаженная рука; самое платье, облипавшее вокруг ее девственных и вместе мощных членов, дышало в мечтах его каким‑то невыразимым сладострастием.

Жигарго багъарана гьесулъ рокьул махӏ, анцӏила микьго соналдаса тӏаде вахараб мехалъ; гьесул роркьарал хиялазда цее чӏужугӏадан тӏадеса тӏаде цӏикӏкӏун чӏолей йикӏана; философиялъул бахӏсазухъ гӏинтӏамулаго гьасда гӏолилай, чӏегӏерал кьунсрузул, хӏеренай гьелъул сурат цебе чӏолеб букӏана; гьесда цере гьоркьоса къотӏичӏого паркъелел рукӏана гьелъул кенчӏолел, лебалал килщал, хӏеренаб, гӏажаибго берцинаб, тӏад жо гьечӏого гӏицӏлъараб гъеж; гьелъул хӏеренал гьелдаго цадахъ гуч бугел лугбузда сверун рекӏон бугеб жибго ретӏелалъ гьесул хиялал бицун хӏал кӏулареб хӏасралъиялда гьалаглъизарулел рукӏана.

Он тщательно скрывал от своих товарищей эти движения страстной юношеской души, потому что в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать козаку о женщине и любви, не отведав битвы.

Гьас жиндир гьалмагъзабаздаса цӏакъ цӏодорлъиялда бахчулеб букӏана хӏасратаб гӏолилаб рекӏел гьаб рагъа-рачари, щаян абуни доб заманалъ козакас рагъул хӏал бихьичӏого чӏужугӏадамалъул ва рокьул пикру гьаби ничаб ва яхӏгьечӏеб, къабихӏаб жолъун рикӏкӏунеб букӏана.

Вообще в последние годы он реже являлся предводителем какой‑нибудь ватаги, но чаще бродил один где‑нибудь в уединенном закоулке Киева, потопленном в вишневых садах, среди низеньких домиков, заманчиво глядевших на улицу.

Ахирал соназ гьав къанагӏат гурони вахъунев вукӏинчӏо кинаб бугониги къукъаялъул бетӏерлъун, амма Киевалъул цо кинаб бугониги чи къанагӏатал, жагадул ахазулъ тӏерхьун рукӏунел къватӏабахъан гӏебеде, цо киналиго гъира бахъунеб куцалда къватӏирехун балагьун чӏарал лъухъал рукъзабазда гьоркьоса гӏебеде хьвадулев вукӏунаан гьав.

Иногда он забирался и в улицу аристократов, в нынешнем старом Киеве, где жили малороссийские и польские дворяне и домы были выстроены с некоторою прихотливостию.

Цо-цо мехалъ гьав аристократазул, малороссиялъул ва поляказул дворяназ гӏумро гьабулеб букӏараб гьанже басрияб Киевин абулеб, цо киналиго гогьаб къагӏидаялъ рукъзалги рараб къватӏнавеги ваккулаан.

Один раз, когда он зазевался, наехала почти на него колымага какого‑то польского пана, и сидевший на козлах возница с престрашными усами хлыснул его довольно исправно бичом.

Цо нухалъ тохлъарав чи гьав, цо поляказул панасул колымагаялъ мерхьизе дагьалъ хутӏана, козлабазда вукӏарав, гӏадан хӏинкъилел гӏадал михъалги ругев кучерас цӏалал жо лъикӏ рекъезабуна гьасул мугъзалъ.

Молодой бурсак вскипел: с без-умною смелостию схватил он мощною рукою своею за заднее колесо и остановил колымагу.

ГӀолохъанав бурсакасул квешго ццин бахъана: гӏакълу биххараб бахӏарчилъиялда гьас гучаб квералъ къан нахъеяб гьакиберги ккун, колымага чӏезабуна.

Но кучер, опасаясь разделки, ударил по лошадям, они рванули – и Андрий, к счастию успевший отхватить руку, шлепнулся на землю, прямо лицом в грязь.

Амма, гьас жиндие щибниги жо гьабилебин абун хӏинкъарав кучерас чуязда кьаб-кьабун биччан тана, чуяз туркӏана, – талихӏалъ хех квер нахъе босун бажарарав Андрий кӏалагъокье битӏухъе хӏарщулъе речӏчӏана.

Самый звонкий и гармонический смех раздался над ним.

ТӀокӏаб букӏинаребгӏан звангъараб ва берцинаб релъи – гӏагӏай бахъана гьасда тӏад.

Он поднял глаза и увидел стоявшую у окна красавицу, какой еще не видывал отроду: черноглазую и белую, как снег, озаренный утренним румянцем солнца.

Гьав берал рорхун балагьараб мехалъ гьасда жив вижаралдаса бихьичеб берцинлъиялъул цо яс йихьана гордухъ чӏун: чӏегӏерал беразул, рогьалил бакъуца кунчӏизаюрай гӏазухъахӏай гӏадин йигоан гьай.

Она смеялась от всей души, и смех придавал сверкающую силу ее ослепительной красоте.

Ракӏ-ракӏалъ елъанхъилей йигоан гьай, гьеб релъиялъ гьелъул бер бецц гьабулеб берцинлъиялъе кунчӏараб кутак кьолеб букӏана.

Он оторопел.

Гьав хаган хутӏана.

Он глядел на нее, совсем потерявшись, рассеянно обтирая с лица своего грязь, которою еще более замазывался.

Гьав гьалъухъ тӏуванго виххун, бацӏцӏунебин абун лъулъалаго, тӏадеги цӏакъ чорок гьабун гьомергин виха-хочун балагьулев вукӏана.

Кто бы была эта красавица?

Щий гьай берцинай яс йикӏине кколей?

Он хотел было узнать от дворни, которая толпою, в богатом убранстве, стояла за во-ротами, окружив игравшего молодого бандуриста.

ГӀолохъанав бандур хъвалев чи сверун кавудул кӏалтӏа гури гьабун чӏун рукӏарал, бечедаб ретӏелги тӏад ретӏарал рагьдателазда цӏехезе бокьун букӏана гьасие.

Но дворня подняла смех, увидевши его запачканную рожу, и не удостоила его ответом.

Амма хӏарщул цӏураб гьасул гьомер бихьараб мехалъ гьазул гӏагӏай бахъана, гьаз жавабго кьечӏо гьасие.

Наконец он узнал, что это была дочь приехавшего на время ковенского воеводы.

Ахир гьасда гьай, заманалъе гьаниве вачӏарав, ковенский воеводаясул яс йикӏин лъана.

В следующую же ночь, с свойственною одним бурсакам дерзостью, он пролез чрез частокол в сад, взлез на дерево, которое раскидывалось ветвями на самую крышу дома; с дерева перелез он на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы, которая в это время сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги.

ГӀицӏго бурсаказул букӏунеб бахӏарчилъиялъ, гьав нахъеяб сордоялъго вахъун ун, чолонисан вахун ахикьеги лъугьун, битӏухъе рукъзабазул тӏохда цун чӏарал гӏаркьалабиги ругеб гъотӏоде вахана: гъотӏодаса тӏохде вахана гьав, цинги гъанситоялъул тӏалаялдаса жанивеги лъугьун, битӏухъе гьай берцинай яс кьижулеб рокъове рештӏана; гьеб мехалъ гьай чирахъалда цееги чӏун, жиндир гӏундуздаса хириял кӏилкӏал рахъулей йикӏана.

Прекрасная полячка так испугалась, увидевши вдруг перед собою незнакомого человека, что не могла произнесть ни одного слова; но когда приметила, что бурсак стоял, потупив глаза и не смея от робости пошевелить рукою, когда узнала в нем того же самого, который хлопнулся перед ее глазами на улице, смех вновь овладел ею.

Лъазего лъаларев чи ваккун цеве чӏараб мехалъ, гьай хӏат тун берцинай полякай, хӏинкъараб хӏинкъиялъ минкъан цохӏо рагӏи абизецин кӏвечӏого йиххун хутӏана; амма бурсак гӏодоре бералги ралагьизарун, нечон ва хӏинкъун кверцин багъаризабизе кӏоларого вихьараб мехалъ, гьайги балагьун йикӏун къватӏнав гӏодов речӏчӏарав чи гьав вукӏин лъараб мехалъ гьай нахъуйги елъизе рекӏана.

Притом в чертах Андрия ничего не было страшного: он был очень хорош собою.

Гьелдаго цадахъ Андрийил куц-мухъ гьедагӏан гӏадан хӏинкъулеб гӏадаб букӏинчӏо: гьасул гӏураб берцинлъиялъул куц-мухъ букӏана.

Она от души смеялась и долго забавлялась над ним.

Ракӏ-ракӏалъ елъанхъилей йикӏана гьей, гӏемераб мехалъ кеп босана гьалъ гьасдасан.

Красавица была ветрена, как полячка, но глаза ее, глаза чудесные, пронзительно‑ясные, бросали взгляд долгий, как постоянство.

Гьай берцинай яс полячка гӏадай тӏадагьай гӏадан йикӏана, амма гьелъул берал, гӏажаибал, ургьибе нух бахъулел, баянал берал даимлъигӏан халатккараб куцалда балагьулел рукӏана.

Бурсак не мог пошевелить рукою и был связан, как в мешке, когда дочь воеводы смело подошла к нему, надела ему на голову свою блистательную диадему, повесила на губы ему серьги и накинула на него кисейную прозрачную шемизетку с фестонами, вышитыми золотом.

Воеводасул ясалъ, хӏинкъичӏого тӏадеги ячӏун, ботӏрода тӏад кенчӏелеб букӏараб жиндир таж лъураб, кӏветӏалда кӏиликӏ бараб ва тӏад кисиялъул меседалъ угьараб шаршав бигъараб мехалъ, бурсак кверцин багъаризе кӏвечӏого хъапинив лъурав жо гӏадин чӏун вукӏана.

Она убирала его и делала с ним тысячу разных глупостей с развязностию дитяти, которою отличаются ветреные полячки и которая повергла бедного бурсака в еще большее смущение.

Гьалъ гьав къачӏадизавулев вукӏана, азарго батӏаяб куцалда махсараде кколев вукӏана гьалъ гьав; тӏадагьал полячкабазул букӏунеб ракӏалде ккара-ккараб гьабулеб лъимадул хасияталда рекъон гьалъ гьав гъаримав бурсак тӏадеги квеш нечезавуна.

Он представлял смешную фигуру, раскрывши рот и глядя неподвижно в ее ослепительные очи.

Гьакӏкӏан кӏалгун, гьалъул гвангъараб берцинлъиялъул беразухъ балагьун чӏараб гьасул куц-мухъ гӏадан велъиледухъ букӏана.

Раздавшийся в это время у дверей стук испугал ее.

Нуцӏцӏил кӏалтӏа бахъараб дванкиялъ гьай хӏинкъизаюна.

Она велела ему спрятаться под кровать, и как только беспокойство прошло, она кликнула свою горничную, пленную татарку, и дала ей приказание осторожно вывесть его в сад и оттуда отправить через забор.

Гьалъ гьасда кроваталда гьоркь вахчеян малълъана. ХӀинкъи араб параялъ гьалъ ахӏун жиндир хъулухъчӏужулъун йигей пленалъе ккурай татарайгун гьалда гьав цӏодорлъиялда ахикьехунги вачун, боцрадаса тӏаде вахинавун къватӏиве валагьизавеян буюрана.

Но на этот раз бурсак наш не так счастливо перебрался через забор: проснувшийся сторож хватил его порядочно по ногам, и собравшаяся дворня долго колотила его уже на улице, покамест быстрые ноги не спасли его.

Амма гьанжесала нилъер бурсак боцрадаса гьедегӏан бигьаго ворчӏичӏо: кьижаралъуса ворчӏарав хъаравулас лъикӏаб хӏалалъ махӏаби рухана гьесул, ва цинги тӏаде рортун рачӏарал рагьдателаз къватӏнаве щун хадувги жиндирго хехал махӏабаз хъамун цевеса тӏагӏинегӏан вухана гьев.

После этого проходить возле дома было очень опасно, потому что дворня у воеводы была очень многочисленна.

Гьелдаса хадуб гьеб минаялда аскӏосан хьвадизе цӏакъ кӏудияб хӏинкъи букӏана, щаян абуни воеводасул хъулухъчагӏи цӏакъ гӏемерал рукӏана.

Он встретил ее еще раз в костеле: она заметила его и очень приятно усмехнулась, как давнему знакомому. Он видел ее вскользь еще один раз, и после этого воевода ковенский скоро уехал, и вместо прекрасной черноглазой полячки выглядывало из окон какое‑то толстое лицо.

Гьесда гьей цоги нухалъ килисаялъуй дандчӏвана: гьесда берчӏван гьей цевего лъалев вукӏарав чиясе гӏадин недегьго гьимана, цоги нухалъ йихьана гьесда гьей дагьайго, цинги ковенский воевода хехабго заманалда жанив гьаниса нахъе ана, чӏегӏерал беразул полячкаялъул бакӏалдаян абуни, гордохъан цо кинабалиго биццатаб гьомер баккун бихьулеб 6укӏана.

Вот о чем думал Андрий, повесив голову и потупив глаза в гриву коня своего.

Гьеле гьелъул пикруялда вукӏана дализабун бетӏергун жиндирго чодул жалалъе бералги ралагьизарун вукӏарав Андрий.

А между тем степь уже давно приняла их всех в свои зеленые объятия, и высокая трава, обступивши, скрыла их, и только козачьи черные шапки одни мелькали между ее колосьями. – Э, э, э! что же это вы, хлопцы, так притихли? – сказал наконец Бульба, очнувшись от своей задумчивости. – Как будто какие‑нибудь чернецы!

Гьелда гьоркьоб гьал некӏого гӏурччинаб авлахъалъ, гьедин бахараб гӏурччинхарица гьал, сверунги ккун, рахчизаруна, харил тӏоразулъан козаказул чӏегӏерал тӏагъразул тӏогьал гурони тӏокӏаб бихьулеб жо букӏинчӏо. – Эгье-гье! Щай, гӏолохъаби, нуж сихӏ къотӏун чӏарал? – ан абуна, ахир Бульбаца, жиндир пикрабаздаса вигьинеги вигьун. – Унго-унгоял монахалдайин ккола!

Ну, разом все думки к нечистому!

Гьая, гьая! Яризаре тӏолго ургъалаби рекӏелъа!

Берите в зубы люльки, да закурим, да пришпорим коней, да полетим так, чтобы и птица не угналась за нами!

Кквей кӏалдир хъалиябиги, цӏалаго гьелгун, нилъеда хадуб хӏинчӏ гъолареб куцалда рацӏизин чуял!

И козаки, принагнувшись к коням, пропали в траве.

Цинги къулун чуязда тӏадгун, козакал хурдузулъ тӏерхьун ана.

Уже и черных шапок нельзя было видеть; одна только струя сжимаемой травы показывала след их быстрого бега.

ЧӀегӏерал тӏагъралгицин рихьуларел лъугьана гьазул. ГӀицӏго мерхьулеб харил багъариялъ бихьизабулеб букӏана чуялги риччан гьезул ин.

Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь.

Некӏого баккун букӏана бакъ бацӏцӏадаб зодиб, гьелъул чӏаголъи ва хинлъи кьолеб канлъиялъ цӏун букӏана авлахъ.

Все, что смутно и сонно было на душе у козаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы.

Козаказул рекӏелъ макьилъ гӏадин бецӏго чӏун букӏараб щинаб жо гьадаб параялда жаниб тӏагӏунги ун, гьазул ракӏал хӏанчӏи гӏадин туркӏана.

Степь чем далее, тем становилась прекраснее.

Рилълъанагӏан берцинлъулеб букӏана авлахъ.

Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею.

Доб мехалъ тӏолго юг, ЧӀегӏераб ралъдахъе щвезегӏан гьанже Новороссиялъун рикӏкӏунеб ракь инсанасул квер хъвачӏеб чӏобогояб авлахъ букӏана.

Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений.

ГӀалхул хурдузул роцен гьечӏел карачалабалъан киданиги кутан билълъун букӏинчӏо!

Одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытоптывали их.

Рохьахъ гӏадин жанир рахчулел рукӏарал чуяз гурони тӏокӏаб жоялъ мерхьулеб букӏинчӏо гьаб ракь.

Ничего в природе не могло быть лучше.

ТӀабигӏаталда щибниги гьездаса лъикӏаб жо букӏине рес букӏинчӏо.

Вся поверхность земли представлялася зелено‑золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов.

Ракьалъул тӏалъиго тӏад кьер-кьерал тӏугьдузул миллионал щван биччараб гӏурччинабгун меседил океанлъун бихьулеб букӏана.

Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дрок выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще.

Рорхатал, тӏеренал харил .сумазда гьоркьосан зодил кьерал, хъахӏилал ва хъахӏилабгун багӏарал тӏугьдул раккун рихьулаан; гӏалхул багӏаргьалил тӏогьелаб тӏегь бихьулаан тӏаде баккун чӏун; чадиралда релълъунеб тӏагъургун бугеб хъахӏаб тӏегьалъ бугоан тӏалъиялъул кьер-кьер ккезабулеб; кисан бачӏарабали аллагьасда лъалеб ролъул тӏор бихьулаан барщулеб.

Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи.

Гьезул тӏеренал кьалбазда гьоркьоса гӏебеде, эхеде цӏан жидерго гарбалгун гузулел мокъокъал ругоан.

Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов.

Аза-азар хӏанчӏчӏазул гьишдиялъ цӏун бугоан гьава.

В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву.

Жидер куркьби гӏебеде ритӏизарун зодихъ рагъаричӏого чӏун, рагъаризе риччачӏого жидер бералги харилъе ралагьизарун хъарчигъаби ругоан.

Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался бог весть в каком дальнем озере.

Цояб рахъалдасан накӏкӏ гӏадин унел ругел гӏалхул хъазазул ахӏдей кигӏан рикӏкӏада бугеб хӏорихъан рагӏулеб букӏарабали алла­гьасда лъала.

Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха.

Роцада хьвагӏулаго куркьбигун, харилъан тӏадеги бахъун чайка берцинго гьаваялъул хъахӏилал карачалабалъ чорделеб бугоан.

Вон она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою.

Доле доб, борхалъабалъ тӏерхьун инеб, гӏицӏго чӏегӏераб тӏанкӏ гурони бихьулеб жо гьечӏо.

Вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем…

Доле гьанже бакъукь тирунги ун, куркьбазул кунчӏи бихьана.

Черт вас возьми, степи, как вы хороши!..

Нуж кӏалагъокье чӏваял авлахъал, нужер лъикӏлъиго щиб!

Наши путешественники останавливались только на несколько минут для обеда, причем ехавший с ними отряд из десяти козаков слезал с лошадей, отвязывал деревянные баклажки с горелкою и тыквы, употребляемые вместо сосудов.

Нилъер нухлулал къадеквен кваназе цо чанго минуталъе гурони чӏчӏечӏо, гьеб мехалъ гьазда цадахъ букӏараб козаказул анцӏго чиясул къукъаялъ, чуяздасаги рештӏун гӏаракъи жанибе тӏурал баклажкаби ва гунзараби ричана.

Ели только хлеб с салом или коржи, пили только по одной чарке, единственно для подкрепления, потому что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в дороге, и продолжали путь до вечера.

ТӀатӏиги чедги ялъуни нахулъ режарал панкъал гурони тӏокӏаб жо квинчӏо гьаз, цо-цо чарка гурони гьекъечӏо гьаз, хӏасил щулалъиялъе жо квана-гьекъана гьаз, щайин абуни Тарас Бульбаца сапаралда гьекъон мехтизе кидаго изну кьолароан, хадуб гьал маркӏачӏомех щвезегӏан рилълъана.

Вечером вся степь совершенно переменялась.

Маркӏачӏомехалъ тӏолго авлахъго хисун кколеб букӏана.

Все пестрое пространство ее охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по нем, и она становилась темнозеленою; испарения подымались гуще, каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием.

ТӀолго кьер-кьераб майданго босун унеб букӏана бакъул тӏарамагъадасеб канчӏаб кунчӏиялъ, цинги дагьдагьккун бецӏлъулеб букӏана, хӏатта рагӏад цо бакӏалъуса цоги бакӏалде бекерулаго, авлахъ бецӏгӏурччинлъулеб куц цин бихьулеб букӏана; ракьалдаса хӏохьел цӏикӏкӏун бахъине лъугьунеб букӏана; щибаб тӏогьоца, щибаб харил сумалъ биччалеб букӏана берцинаб махӏ, гьелъ цинги берцинаб махӏалъ тӏолго авлахъго цӏолеб букӏана.

По небу, изголуба‑темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек.

Бецӏхъахӏиллъараб зодоса гӏебеде залимаб кисталъ кан багӏараб меседил гӏебал мухъал рахъундайин кколаан; цо-цо къанагӏатго тӏадагьал, гъорлъан канлъи бихьулел накӏкӏазул тӏелал рихьулаан хъахӏлъун; бищунго гьогьомараб, ралъдал карачалабаз гӏадин цӏилъи речӏчӏизабулеб гьури хурдузул тӏогьаздаса гӏебеде гьар-гьалебги букӏун, дагьабго кӏаркьабазда хъвалаан.

Вся музыка, звучавшая днем, утихала и сменялась другою.

Къо цӏезабун букӏараб тӏолго музыкаги чӏун, цогидалъ хисулаан.

Пестрые суслики выпалзывали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом.

Чарал гӏанхварабаз, жидер картӏаздаса къватӏиреги рахъун, нахъеял хӏатӏаздаги рахъунчӏун, авлахъалдаса гӏебеде гьишди бахъинабулаан.

Трещание кузнечиков становилось слышнее.

Гарцӏазул чӏирчӏири цӏикӏкӏун рагӏизе лъугьунаан.

Иногда слышался из какого‑нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе.

Цо-цо мехалъ цощинаб тохаб бакӏалда бугеб хӏориниса лебедалъул ахӏдей рагӏулаан, гьаваялдасан гьелъул гьаракь гӏарцул жоялъул звар-звари гӏадин рагӏулаан.

Путешественники, остановившись среди полей, избирали ночлег, раскладывали огонь и ставили на него котел, в котором варили себе кулиш ; пар отделялся и косвенно дымился на воздухе.

Нухлулал, авлахъ бакьулъ жодеего рештӏен гьабизе бакӏги тӏаса бищун, бакун цӏагун, лъун тӏад хьаггун жодеего карш гьабизе лъугьана; хьагидасан бахъун ун хӏохьел гьаваялдаса гӏебеде кӏичӏардилеб бугоан.

Поужинав, козаки ложились спать, пустивши по траве спутанных коней своих, они раскидывались на свитках.

Къасдеквенги кванан, харилъе хӏатӏирохьаби ран чуялги риччан козакал кьижизе регана. Жидерго чухъбузда тӏад регулел ругоан гьал.

На них прямо глядели ночные звезды.

Гьазда битӏухъе тӏаде балагьун ругоан сардил цӏваби.

Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву, весь их треск, свист, стрекотанье, – все это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух.

Гьезда жидерго гӏиналда рагӏулеб букӏана хурдул цӏун бугеб рикӏкӏен гьечебгӏан гӏемераб хӏутӏ-хъумуралъул гьаракь, гьезул чӏирчӏириги, – гьишдиги, хъвархъвадиги; гьаб кинабго жо сардилъ цӏакъ баянго рагӏулеб букӏана, сардил гьогьомараб гьаваялъулъ бацӏалъизеги бацӏцӏалъун гвангъун гӏунтӏулеб букӏана гӏинде.

Если же кто‑нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей.

Гьазул цоявниги дагьаб заманалъе тӏаде вахъун балагьани, авлахъ канлъул хӏутӏазул кунчӏиялъ щущан цӏезабун бихьизе букӏана.

Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно‑розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летали по темному небу.

Цо-цо мехалъ сардил зобалъул батӏи-батӏиял бакӏал харибакӏаздаса ва гӏурул рагӏаллъабаздаса гӏебеде бугеб бакъвараб муцӏцӏиялда рекӏараб цӏадул рикӏадегӏанисан речӏчӏулеб канлъуца гвангъизабулаан, гьедин букӏаго севералдехун балагьун роржун унел ругел лебедазул мухъ гӏарцул багӏараб кьер чӏвараб канлъиялъ кунчӏизабулаан, гьеб мехалъ бецӏаб зодоса гӏебеде багӏарал квербацӏцӏал роржун унелдайин кколаан.

Путешественники ехали без всяких приключений.

Нухда щибниги жо ккечӏого инел ругоан нилъер нухлулал.

Нигде не попадались им деревья, все та же бесконечная, вольная, прекрасная степь.

Кирго гьазда нухда гъутӏби ратичӏо, добгодоб ахир гьечӏеб, эркенаб, берцинаб авлахъ.

По временам только в стороне синели верхушки отдаленного леса, тянувшегося по берегам Днепра.

ГӀицӏго зама-заманалъ доба цояб рахъалда, Днепралъул рагӏал ккун гӏебеде рикӏкӏада бугеб рохьил тӏогьал рихьулаан хъахӏиллъун.

Один только раз Тарас указал сыновьям на маленькую, черневшую в дальней траве точку, сказавши: «Смотрите, детки, вон скачет татарин!» Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропала, увидевши, что козаков было тринадцать человек.

Цохӏого цо нухалъ Тарасица васазда килиш битӏун рикӏкӏадегӏан бугеб харилъ чӏегӏерлъун бихьулеб тӏанкӏ бихьизабуна, гьадинги абун: «Балагьея, лъимал, до­ле биччан чугун татарав инев!” Михъалги ругеб, гьитӏинаб бетӏералъ жиндирго къваридал берал битӏухъе гьаздехун ралагьизаруна, махӏ бачунеб гьвеца гӏадин гьаваялъул махӏги сунтӏун, козаказул анцӏила лъабго чи вукӏинги бихьун, гӏалхул чан гӏадин тӏагӏана берда цевеса. – Гьая, лъимал, татарасда хадур гъезе кӏоларишали бихьея цо!..

«А ну, дети, попробуйте догнать татарина!.. И не пробуйте – вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего Черта».

ХӀалго бихьуге гӏумруялъ хадур гъеларо нуж гьесда: дир Чорталдасаги хехаб буго досул чу. – Амма бугониги Бульбаца, цощинаб гъокьчӏейцин гьабун гьечӏодайин абураб жоялъ цӏодорлъи гьабуна.

Однако ж Бульба взял предосторожность, опасаясь где‑нибудь скрывшейся засады. Они прискакали к небольшой речке, называвшейся Татаркою, впадающей в Днепр, кинулись в воду с конями своими и долго плыли по ней, чтобы скрыть след свой, и тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали далее путь.

Гьал, риччан чуялгун, Днепралде чвахулеб, Татарка абулеб, гьитИинаб гӏурухъеги рачӏун, жидерго чуялгун лъелъе кӏанцӏана, цинги гӏеме­раб мехалъ лъедон рилълъана гӏор ккун, жидерго лъакӏ тӏагӏинабизелъун, цинги ракъдадеги рахун жидерго нух ккун рилълъана.

Чрез три дни после этого они были уже недалеко от места, бывшего предметом их поездки.

Гьелдаса хадуб лъабго къоялдасан гьал жал унеб бакӏалде гӏагарлъана.

В воздухе вдруг захолодело; они почувствовали близость Днепра.

Хабар гьечӏого гьава цӏорораб гӏадин лъугьана; гьазда Днепр гӏагарда букӏин лъана.

Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился от горизонта.

Доле, рикӏкӏада кенчӏелеб ва бецӏаб мухъалъ горизонталдаса батӏа гьабун бихьизабулеб.

Он веял холодными волнами и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил по-ловину всей поверхности земли.

ЦӀорорал карачалабазул гьава речӏчӏизабулеб букӏана долъ, ва гьеб гӏагарлъулебго гӏагарлъулеб букӏана, ахирги, цадахъго ракьул тӏалъиялъулго бащдаб ккун бихьана гьалъ.

Это было то место Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал наконец свое и шумел, как море, разлившись по воле; где брошенные в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни возвышений.

Гьаб бакӏалде щвезегӏан кьурабаз данде къалебги букӏун, ахир жиндие бокьарабги гьабун, ралъад гӏадин хъуйдулаго эркенлъуде чӏинкӏиллъабаз рагӏаллъабаздаса тӏадеги бахинабун, цинги гьелъул карачалаби цере я кьураби, я гухӏдулги ратичӏого ракьда тӏасан гӏодобе тӏибитӏараб бакӏ букӏана гьаб Днепралъул.

Козаки сошли с коней своих, взошли на паром и чрез три часа плавания были уже у берегов острова Хортицы, где была тогда Сечь, так часто переменявшая свое жилище.

Козакал жидер чуяздасаги рештӏун, бурамалда рекӏана, цинги лъабго сагӏаталъ лъедон хадур гьал, жиб чӏолеб бакӏ цӏакъ гӏемер хисулеб букӏараб, доб мехалъ Сечь букӏараб, Хортица чӏинкӏиллъиялъул рагӏаллъабазде щвана.

Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками.

Халкъалъул гури бугоан рагӏалда бурамчагӏигун рагъилел.

Козаки оправили коней.

Козаказ чуял къачӏакӏатӏана.

Тарас приосанился, стянул на себе покрепче пояс и гордо провел рукою по усам.

Тарасица, цӏавуцӏун чӏухӏунги чӏун, щулатго рачелги къан, чӏухӏараб къагӏидаялъ михъаздасан квер бахъана.

Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким‑то страхом и неопределенным удовольствием, – и все вместе въехали в предместье, находившееся за полверсты от Сечи.

Гьасул гӏолохъанал васалги цо кинабалиго къагӏидаялъул хӏинкъиялъ ва цо магӏнаго гьечӏеб лазаталъ жидер хӏатӏаздаса бахъараб бутӏрузде щвезегӏан бала-гъалагьана, цинги киналго цадахъ Сечалдаса башдаб версталъ гьанибегӏан букӏараб цеберосолъе лъу­гьана.

При въезде их оглушили пятьдесят кузнецких молотов, ударявших в двадцати пяти кузницах, покрытых дерном и вырытых в земле.

Ракьулъ жанир рухъун гьарураб къоло щуго къебелъул рокъоб кьабулеб букӏараб кӏикъоялда анцӏго квартӏил гьаркьица гъугъ гьаруна гьал, жанире лъугьунаго.

Сильные кожевники сидели под навесом крылец на улице и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи.

Кутак бугел тӏомол устарзаби къватӏнарехун балагьарал рагьабаздаги гӏодорчӏун жидер гуч бугел квераз оцол тӏомал кӏвекӏулел ругоан.

Крамари под ятками сидели с кучами кремней, огнивами и порохом.

ТӀокъазда мачӏудул, цӏагӏолел маххазул, туманкӏул харил гохӏалги цере гьарун гӏодорчӏун даранчагӏи ругоан.

Армянин развесил дорогие платки.

Ричизе хириял кӏазалги ран чӏчӏун эрменияв вугоан.

Татарин ворочал на рожнах бараньи катки с тестом. Жид, выставив вперед свою голову, цедил из бочки горелку.

Буссараб гӏиял гьаналъе гӏатӏги жубан гьарурал котлетал гӏадал жал гӏочӏодаги чӏван, цӏадареги регьун доре-гьанире регулев татарав вугоан; жиндирго бетӏерги цебехун баккизабун жугьутӏав вугоан бочкаялъуса гӏаракъи бецӏизабулев.

Но первый, кто попался им навстречу, это был запорожец, спавший на самой средине дороги, раскинув руки и ноги.

Амма тӏоцеве гьазде данде чӏварав чи рахъ-рахъалде, гӏебеде ритӏун гъуждул-бухдулгун битӏухъе нух бакьулъ кьижарав запорожец вукӏана.

Тарас Бульба не мог не остановиться и не полюбоваться на него. – Эх, как важно развернулся!

ЧӀезеги чӏун гьасухъ балагьун кеп босичӏого аскӏосан ине квечӏо Тарас Бульбада. – Огь, лазаталда чӏухӏун лъун вугеб куц!

Фу ты, какая пышная фигура! – говорил он, остановивши коня.

Огь, залимасул къаркъалаялъул аваданлъи! – ян абулеб букӏана гьас чуги чӏезабун.

В самом деле, это была картина довольно смелая: запорожец как лев растянулся на дороге.

Абухъего, гьаб цӏакъ хӏинкъи гьечӏеб сурат букӏана: запорожец гъалбацӏ гӏадин халаса лъун вугоан нухда.

Закинутый гордо чуб его захватывал на пол‑аршина земли.

ЧӀухӏараб къагӏидаялъ гьарщун бугеб гьасул караца башдаб аршин бакӏалъул ккун бугоан гӏодоб.

Шаровары алого дорогого сукна были запачканы дегтем для показания полного к ним презрения.

Хирияб исхъалидул гьабураб багӏараб тӏажу, гьелдехун кигӏан дагьабниги къимат гьечӏеб бербалагьи букӏин бихьизабулеб куцалда, мазуталъул цӏун бугоан.

По-любовавшись, Бульба пробирался далее по тесной улице, которая была загромождена мастеровыми, тут же отправлявшими ремесло свое, и людьми всех наций, наполнявшими это предместие Сечи, которое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь, умевшую только гулять да палить из ружей.

Балагьун кепги босун, Бульба гьаб бакӏалъубго жидер хӏалтӏи-пиша тӏубазабулел устарзабазул ва кеп гьабизегун тункӏал кьвагьизе гурони тӏокӏаб жо лъалареб Сечалъе кваназеги ретӏинеги кьолеб, жиб ярмаркаялда релълъараб цеберосо цӏун ругел тӏолго миллатазул гӏадамазулги цӏураб къваридаб къватӏ ккун вилълъана.

Наконец они миновали предместие и увидели несколько разбросанных куреней, покрытых дерном или, по‑татарски, войлоком.

Ахир, цеберосо тана гьаз, цинги гьазда тӏад хъарщи рекъараб, ялъуни татар къагӏидаялъ буртаби тӏад рараб цо чамалиго паж бихьана.

Иные уставлены были пушками.

Цо-цоязда цере чӏезарун гӏарадаби ругоан.

Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков с навесами на низеньких деревянных столбиках, какие были в предместье.

Кирго боцрал рихьулел рукӏинчӏо, гьединго гьанир доб цеберосолъ гӏадин цере тӏокъалгун гъоркь лъухъал цӏулал хӏубалги чӏварал лъухъал рукъзалги рукӏинчӏо.

Небольшой вал и засека, не хранимые решительно никем, показывали страшную беспечность. Несколько дюжих запорожцев, лежавших с трубками в зубах на самой дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места.

Инсанасги цӏунулареб кӏудияб гуреб сангаралъ ва сангар щулалъизелъун гъурун цере ран ругел гъутӏбуз хӏат гьечӏого тӏасан ккараб ургъел гьечӏолъиялъул бицунеб букӏана. КӀалдир хъалиябигун битӏухъе регун рукӏарал цо чанго залимал запорожцал, цо цӏакъго ургъел тун гьазухъги балагьун, жидер бакӏалъуса рагъаричӏо.

Тарас осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши: «Здравствуйте, панове!» – «Здравствуйте и вы!» – отвечали запорожцы.

Тарасица, васалгун цадахъ хӏисабалда гьезда гьоркьосан унаго, абуна: “Здравствуйте, панал!” – “Нужги, здравствуйте!” – ян жаваб гьабуна запорожцаз.

Везде, по всему полю, живописными кучами пестрел народ.

Киса-кибего, авлахъ цӏун кьер-кьераб гохӏ-гохӏ бан бихьулаан халкъ.

По смуглым лицам видно было, что все они были закалены в битвах, испробовали всяких невзгод.

Гьазул кӏкӏубал гьормаз бицунеб букӏана гьал рагъаз щулат гьарурал гӏадамал рукӏин, гьаз чанги захӏмалъиялъул хӏал бихьун букӏин.

Так вот она, Сечь!

Гьа, гьале гъоб Сечь!

Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы!

Гьале доб, жиндилъан гъалбацӏал гӏадин чӏухӏарал ва щулиял гӏадамал къватӏире роржунеб рукӏун!

Вот откуда разливается воля и козачество на всю Украйну!

Гьале, гьанисайин доб тӏолго Украиналде эркенлъи ва козаклъи тӏибитӏулеб!

Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада.

Кидаго рада бакӏарулеб букӏараб гӏатӏидаб майданалъуре щвана нухлулал.

На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки: он держал в руках ее и медленно зашивал на ней дыры.

КӀалагъоркье бегизабураб кӏудияб бочкаялда тӏад гӏодовчӏун тӏад гордеги гьечӏев запорожец вугоан; горде гьасда кодоб бугоан, рукъи балев вугоан гьав гьалда.

Им опять перегородила дорогу целая толпа музыкантов, в средине которых отплясывал молодой запорожец, заломивши шапку чертом и вскинувши руками.

ГӀинда бекизабун тӏагъурги лъурав, гӏебеде квералги ритӏун гӏодорасанди кьурдулев гӏолохъанав за­порожец сверун зурмаби пулел рукӏарал зурмихъабазул цадахъго гуриялъ нух къотӏана гьазие нахъойги.

Он кричал только: «Живее играйте, музыканты!

Гьев гӏолохъанав запорожецас гӏицӏго ахӏулеб жо букӏана: “Хех пуй, зурмихъаби!

Не жалей, Фома, горелки православным христианам!»

Фома, дин битӏарал христианазе кьолеб гӏаракъиялда барахщуге!»

И Фома, с подбитым глазом, мерял без счету каждому пристававшему по огромнейшей кружке.

Цинги заруца бер чӏварав Ромаца гьарарав щинасе хӏисаб тун борцун бачӏунеб букӏана гьекъел залимаб кружкаялъ.

Около молодого запорожца четверо старых выработывали довольно мелко ногами, вскидывались, как вихорь, на сторону, почти на голову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и били круто и крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю.

Бахӏарав запорожецасда аскӏоб ункъо херас хӏатӏалги гӏисин росулаго гӏодорасанди гьабулеб бугоан, гьел гьури гӏадин цояб рахъалдехун тирун, зурмихъабазул бутӏрузде гӏунтӏиледухъ эхеде кӏанцӏулел рукӏана, цинги цойидасан гӏодореги лъугьун тулакаб куцалъ гӏарцул тӏукъбуз щулаго мерхьараб чӏабар бухулеб букӏана.

Земля глухо гудела на всю округу, и в воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подковами сапогов.

Сверухълъуда рагӏараб гъугъаб гьаракь бахъунеб букӏана ракьул, гьаваялдасан абуни, чакмабазул зваргъолел тӏукъбуз бахъинабулел гопаказул ва трепаказул гьаракь рикӏкӏаде тӏибитӏулеб букӏана.

Но один всех живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце.

Амма цоясул гьаракь цогидазулалдаса цӏакъ бахъунеб букӏана, хехаб кьурдулъ цогидазда хадув вортун унаан гьев.

Чуприна развевалась по ветру, вся открыта была сильная грудь; теплый зимний кожух был надет в рукава, и пот градом лил с него, как из ведра. «Да сними хоть кожух! – сказал наконец Тарас. – Видишь, как парит!» – «Не можно!» – кричал запорожец.

Ботӏрол кар букӏана гьороца гьурщизабун кутакаб керен цадахъго ричӏун цебелъун букӏана; хасалил хинаб къокъаб тӏимугъ къвалалги ххун тӏад ретӏухъе букӏана гьесул, гӏетӏан абуниха горогороххун ведроялъуса гӏадин чваххулеб букӏана. – Я лъачи, тӏимугъниги бахъе тӏаса! – ян абуна ахир Тарасица. – Бихьулариш чваххулеб бугеб гӏет! – Бегьуларо! – ян ахӏулеб букӏана запорожецас. – Щай? – Бегьуларо: тӏаса бахъараб ретӏел бичун гьекъон толеб хасият буго дир.

«Отчего?» – «Не можно; у меня уж такой нрав: что скину, то пропью». А шапки уж давно не было на молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого платка; все пошло куда следует.

ТӀагъуран абуни, гьав бахӏарчиясда тӏад цебегоялдаса на-хъего букӏинчӏо, тӏад я рачел 6укӏинчӏо, я чвантиниб лъолеб угьараб явлухъ букӏинчӏо; кинабго жо ине кколеб бакӏалде ун тӏубан букӏана.

Толпа росла; к танцующим приставали другие, и нельзя было видеть без внутреннего движенья, как все отдирало танец самый вольный, самый бешеный, какой только видел когда‑либо свет и который, по своим мощным изобретателям, назван козачком. – Эх, если бы не конь! – вскрикнул Тарас, – пустился бы, право, пустился бы сам в танец!

ТӀадеса тӏаде цӏикӏкӏунеб букӏана халкъ; кьурдулел ругезда тӏаде цогидал рачӏунел рукӏана; дунялалда тӏокӏаб букӏинчӏебгӏан цӏахъ хехаб, бокьа-бокьараб куцалда гьабулеб гьаб кьурдиялде ракӏ хехлъичӏого, рекӏелъе гьалаглъи лъугьинчӏого балагьизе хӏал кӏолеб букӏинчӏо; гьеб кьурди ургъун бахъарал къуватал чагӏазул цӏаралда гьеб кьурдиялда козачок абун цӏар лъун букӏана. – Гьай аман я, чу гьечӏебанийишха цо! – ян ахӏана Тарасица, – унго-унголъун дунго кӏанцӏилаан кьурдизе!

А между тем в народе стали попадаться и степенные, уваженные по заслугам всею Сечью, седые, старые чубы, бывавшие не раз старшинами.

Гьелдаго цадахъ халкъалда гьоркьор сабурлъи жиделъ бугел, тӏолго Сечалъго хӏурмат гьабулел, хъахӏлъараб расул, херлъараб карал, чанги нухалъ старшинабилъун рукӏарал гӏадамал данде ккезе лъугьана.

Тарас скоро встретил множество знакомых лиц.

Хехаб заманалдаго гӏемерал лъалел чагӏи данде чӏвазе лъугьана Тарасида.

Остап и Андрий слышали только приветствия: «А, это ты, Печерица!

Остапидаги Андриясдаги гӏицӏго хъошбаш гурони рагӏулеб букӏинчӏо: «Вахӏ, муниш Печерица!

Здравствуй, Козолуп!» – «Откуда бог несет тебя, Тарас?» – «Ты как сюда зашел, Долото?» – «Здорово, Кирдяга!

Здравствуй, Козолуп!», «Вахӏ, мун кисан ваккарав гьаниве, Тарас?», «Мун кин гьаниве ккарав, Долото?», «Къарабуз, Кирдюга!

Здорово, Густый!

Къарабуз, Густый!

Думал ли я видеть тебя, Ремень?»

Ияхӏ, ле мун гьанив ватилеван абун лъида ракӏалде кколеб букӏараб, Ремень!»

И витязи, собравшиеся со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно; и тут понеслись вопросы: «А что Касьян?

Востокалъул Россиялъул эркенаб кепалъул тӏолго дунялалдасан данделъарал багьадурзаби цоцада къочаризе лъугьана, цоцае суалал кьезе лъугьана: «Касьянил щиб къо-мех бугеб?

Что Бородавка?

Бородавкал щиб къо-мех бугеб?

Что Колопер?

Колопер кив вугев?

Что Пидсышок?»

Пидсышок кив вугев?»

И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в Толопане, что с Колопера содрали кожу под Кизикирменом, что Пидсышкова голова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград.

Тарас Бульбада гӏицӏго гьадинал жавабал рагӏулел рукӏана: «Бородавка Толопаналда гъанкъана, Колопер Кизикирменалда тӏаса тӏон чукӏун чӏвана, Пидсышковасул бетӏер цӏамулъ лъун битӏухъего Царьградалде битӏун ана».

Понурил голову старый Бульба и раздумчиво говорил: «Добрые были козаки!»

Пашманго бетӏерги къулизабун, пикруялдаги чӏун, херав Бульбаца абуна: «Лъикӏал козакал рукӏана».