Глава X

– Долго же я спал! – сказал Тарас, очнувшись, как после трудного хмельного сна, и стараясь распознать окружавшие его предметы.

– Халат кьижарав куц дун! – ан абуна Тарасица сверухъ ругел жал лъазе хӏаракатги гьабулаго, бакӏаб мехталил макьидаса ворчӏулев гӏадин вигьунги вачӏун.

Страшная слабость одолевала его члены.

ГӀажаибго цӏакъ чучун рукӏана гьасул лугби.

Едва метались пред ним стены и углы незнакомой светлицы.

ХӀалица цере чӏолел рукӏана гьасда лъазего лъалареб рукъалъул къедал ва букӏнал.

Наконец заметил он, что пред ним сидел Товкач, и казалось, прислушивался ко всякому его дыханию.

Ахир, жинда цеве Товкач гӏодовчӏун вукӏин бихьана гьасда, балагьараб мехалъ, гьав гьасул щибаб хӏухь бахъиялъухъ гӏинтӏамулевдаян кколеб букӏана.

«Да, – подумал про себя Товкач, – заснул бы ты, может быть, и навеки!»

«Уха, – ян вукӏана Товкач живго жиндаго ургъулев, щиб лъалеб даимаб макьуялъ кьижун ккезеги бегьулаан мун!»

Но ничего не сказал, погрозил пальцем и дал знак молчать. – Да скажи же мне, где я теперь? – спросил опять Тарас, на-прягая ум и стараясь припомнить бывшее. – Молчи ж! – прикрикнул сурово на него товарищ. – Чего тебе еще хочется знать?

Амма щибниги жо абичӏо гьас, килищги гьесизабун, сихӏ къотӏун чӏезе ккеялъул ишан гьабуна. – Бицехале дида, кив дун гьанже вугев? – ян гьикъана Тарасица нахъойги, гӏакълуги бакӏабахарун ва лъугьа бахъараб жо ракӏалде бачӏинабизе хӏаракатги гьабулаго. – Сас къотӏизабеха, ле! – ян гьаракь гьабуна гьасде цидакьго гьалмагъас. – Дуда жиги лъазе бокьараб жо щиб?

Разве ты не видишь, что весь изрублен?

Дуда бихьулариш дурго цадахъго черх ругъназул цӏун бугеблъи?

Уж две недели как мы с тобою скачем не переводя духу и как ты в горячке и жару несешь и городишь чепуху.

Гьале кӏиго анкь балеб буго нижеца мун хӏал чучичӏого чуяз хъамулев вугелдаса нахъе, гьединго цӏакан бачӏун риччалъ гаргадун бата-батараб чӏанда бицунев мун вугелдаса нахъеги.

Вот в первый раз заснул по-койно.

Гьале тӏоцебесеб нух буго мун паракъат кьижарав.

Молчи ж, если не хочешь нанести сам себе беду.

Сихӏ къотӏун чӏа мун, дудаго тӏаде балагь бачине бокьун гьечӏеб батани.

Но Тарас все старался и силился собрать свои мысли и припомнить бывшее. – Да ведь меня же схватили и окружили было совсем ляхи?

Амма Тарасица, гӏакълуги данде-гъанде бакӏарун, лъугьараб щинаб жо ракӏалде щвезабизе хӏаракат бахъулеб букӏана. – Вахӏ, дунни, сверунги ккун, ляхаз кодове восунго лъугӏун вукӏана?

Мне ж не было никакой возможности выбиться из толпы? – Молчи ж, говорят тебе, чертова детина! – закричал Товкач сердито, как нянька, выведенная из терпенья, кричит неугомонному повесе‑ребенку. – Что пользы знать тебе, как выбрался?

Дийни гьеб халкъалда гьоркьоса ворчӏизе ресго букӏинчӏо? – Гаргар къотӏизабеян гуриш дуда, шайтӏадул вас! – ан ахӏдана Товкач, ццинги бахъун, яхӏ хвараб мехалъ лъимал хьихьулей чӏужу чӏезего чӏолареб лъимаде ахӏдолей гӏадинан. – Мун кин ворчӏаравали лъаялдаса дуе бугеб пайда щиб?

Довольно того, что выбрался.

Ворчӏаравго гӏела.

Нашлись люди, которые тебя не выдали, – ну, и будет с тебя!

Мун гьезда кодове кьечӏого цӏунарал гӏадамал ратарал гӏелариш дуе!

Нам еще немало ночей скакать вместе.

Нилъее чанго сордо буго жиги цадахъ лъутизе!

Ты думаешь, что пошел за простого козака?

Дуда ракӏалде мун гьадингояв козаклъун рикӏкӏаниниш кколеб? Йохъ.

Нет, твою голову оценили в две тысячи червонных. – А Остап? – вскрикнул вдруг Тарас, понатужился приподняться и вдруг вспомнил, как Остапа схватили и связали в глазах его и что он теперь уже в ляшских руках.

Дур бетӏералъул кӏиазарго меседалъул къимат гьабуна. – Остапил щиб лъугьараб? – ан ахӏдана Тарас. Ворхизе яхӏ бахъана гьас, цинги танкан ракӏалде щвана гьасда жинда берда цеве Остап кквезеги ккун вухьаравлъи ва гьев гьанже ляхазда кодов вугевлъи.

И обняло горе старую голову.

Гьанже ккана кӏудияб ургъел хераб бетӏералде.

Сорвал и сдернул он все перевязки ран своих, бросил их далеко прочь, хотел громко что‑то сказать – и вместо того понес чепуху; жар и бред вновь овладели им, и понеслись без толку и связи безумные речи.

ЦӀан рахъун тӏотӏох рана гьас ругънал рухьарал чӏартал; доре рикӏкӏадегӏан рехана гьес гьел; ахӏдон цо жо абизе ракӏалде ккун букӏана гьесда, амма гьелъул бакӏалда гьадингосеб чӏанда-хабар бицине лъугьана: цӏакан бачӏун ва цӏидасан риччалъ гаргазе лъугьун, гьадингоял цоцалъ я бухьен я магӏна гьечӏел жал рицине лъугьана.

А между тем верный товарищ стоял пред ним, бранясь и рассыпая без счету жестокие укорительные слова и упреки.

Гьелдаго цадахъ гьесул божарав гьудул, гьесда цевеги чӏун, рикӏкӏен гьечӏел квешго хъачӏал гӏайибалъул рагӏаби щущазе лъугьана.

Наконец схватил он его за ноги и руки, спеленал, как ребенка, поправил все перевязки, увернул его в воловью кожу, увязал в лубки и, прикрепивши веревками к седлу, помчался вновь с ним в дорогу. – Хоть неживого, да довезу тебя!

ТӀарамагъадаги, къан махӏабиги квералги ккун гьес гьев лъимер гӏадин рущана, ругънал рухь-рухьана, цинги оцол тӏомодаги жема-къемун квараца кьолода вухьун щула гьавуна; гьединан вахъун нухтӏегун цӏидасан хъамана гьас гьав. – Хунги тезе гьечӏо дица мун, щвезавичӏого!

Не попущу, чтобы ляхи поглумились над твоей козацкою породою, на куски рвали бы твое тело да бросали его в воду.

Дур козакасулаб жинс ляхаз къабихӏ гьабизе, дур черх тӏотӏон, кесе-кесек гьабун лъелъе рехизе бичаларо дица.

Пусть же хоть и будет орел высмыкать из твоего лоба очи, да пусть же степовой наш орел, а не ляшский, не тот, что прилетает из польской земли.

ЦӀумица дур надалдаса берал рахъаниги, поляказул ракьалдаса боржун бачӏараб ляхазул цӏудуца гуреб, нилъерго авлахъалъул цӏудуца рахъааби.

Хоть неживого, а довезу тебя до Украйны!

Мун хваниги Украиналде щвезавичӏого тезе гьечӏо дица мун!

Там говорил верный товарищ.

Гьадин абулеб букӏана божарав гьалмагъас.

Скакал без отдыху дни и ночи и привез его, бесчувственного, в самую Запорожскую Сечь.

Къасде-къад чӏечӏого хъамун гьас гьав чоца, лъавудаги гьечӏев чи битӏухъ Запорожьялъул Сечалде щвезавуна.

Там принялся он лечить его неутомимо травами и смачиваньями; нашел какую‑то знающую жидовку, которая месяц поила его разными снадобьями, и наконец Тарасу стало лучше.

Гьениб свак тун гьасие хурдузул ва батӏи-батӏиял жалаз дараби гьаризе лъугьана; цо жо лъалей кинаялиго жугьутӏай ятун, гьелъ моцӏица гьекъезабуна даруянги абун гьесда щиб-щибниги жо, ахир Тарасил мадар лъугьана.

Лекарства ли или своя железная сила взяла верх, только он через полтора месяца стал на ноги; раны зажили, и только одни сабельные рубцы давали знать, как глубоко когда‑то был ранен старый козак.

Дарабаз лъаларо, ялъуни жиндирго чорхол кутакиш бергьараб лъаларо, кинниги гьав моцӏгун башдалдасан вахъун чӏана; ругънал лъикӏлъана, жалго хулчбуз тарал гӏужаз бицунеб букӏана херав козакасда кидаялиго лъурал гъваридал ругъназул.

Однако же заметно стал он пасмурен и печален.

Амма лъалаго гӏунана ва пашманлъана гьав.

Три тяжелые морщины насунулись на лоб его и уже больше никогда не сходили с него.

Надил лъабго бакӏ квешго букӏкӏун бачӏана гьасул, цинги гьал киданиги нахъе инчӏо гьасул гьормадаса.

Оглянулся он теперь вокруг себя: все новое на Сечи, все перемерли старые товарищи.

Гьанже живго жиндаго сверухъ балагьана гьав: кинабго жо цӏилъун буго Сечалда. Некӏсиял гьалмагъзаби тӏолго хун лъугӏун руго.

Ни одного из тех, которые стояли за правое дело, за веру и братство.

Битӏараб ишалъе гӏолон, диналъе ва вацлъиялъе гӏолон къеркьолел рукӏаразул цонигияв хутӏун гьечӏо.

И те, которые отправились с кошевым в угон за татарами, и тех уже не было давно: все положили головы, все сгибли – кто положив на самом бою честную голову, кто от безводья и бесхлебья среди крымских солончаков, кто в плену пропал, не вынесши позора; и самого прежнего кошевого уже давно не было на свете, и никого из старых товарищей; и уже давно поросла травою когда‑то кипевшая козацкая сила.

Кошевоясда цадахъ татаразда хадур ахӏуде аралги гьечӏоан некӏого; тӏолгоял чӏван руго, хун руго; цоял яхӏ-намус бугеб куцалда рагъда чӏван руго, цоял ракъуца ва къечоца Крымалъул цӏамул авлахъазда хун руго; цоял къабихӏлъи хӏехьезе кӏвечӏого пленлъуда хун руго; живго цеве вукӏарав кошевойги вукӏинчӏо дунялалда некӏогоялдаса нахъе чӏаго, ва басриял гьалмагъзабазул цонигияв вукӏинчӏо чӏаго, гьедин кидаялиго гьалдолеб букӏараб козаказул гучалда тӏад хер бижун букӏана.

Слышал он только, что был пир, сильный, шумный пир: вся перебита вдребезги посуда; нигде не осталось вина ни капли, расхитили гости и слуги все дорогие кубки и сосуды, – и смутный стоит хозяин дома, думая: «Лучше б и не было того пира».

Гьасда рагӏулеб гӏадин букӏана цо кутакаб квана-гьекъей, бертин букӏанин абун, гьаракь бахъараб бертин букӏанин абун; тӏолго гъадаро-матахӏ, цӏарагӏ, посуда гъурун, щущахъ базабун буго гьениб; кибниги чагъиралъул тӏинкӏ хутӏун гьечӏо, гьалбадарица ва хъулухъчагӏаца тӏолго чагъир тӏолел хириял бокалал ва сурахӏаби рикъун ун руго. «Гьадинаб квана-гьекъей, бертин букӏинего букӏинчӏеб ани» – янги ургъулаго вахъунчӏовухъе хутӏун вуго сагьвиллъун рукъалъул бетӏергьанги.

Напрасно старались занять и развеселить Тараса; напрасно бородатые, седые бандуристы, проходя по два и по три, расславляли его козацкие подвиги. Сурово и равнодушно глядел он на все, и на неподвижном лице его выступала неугасимая горесть, и, тихо понурив голову, говорил он: «Сын мой!

Тарас аваданлъизавизе, гьев сундениги машгъул гьавизе гьабулеб щинаб жо гӏадада кколеб букӏана; магжилал, рас хъахӏлъарал бандурчагӏи кӏигояв ва лъабгояв цадахъ рачӏун гьесул козаказулаб бахӏарчилъи беццун ахӏулел кучӏдулги гӏадада кколел рукӏана, – кинабго жоялъухъ гьав батӏалъиго гьечӏого, гӏунун балагьулев вукӏана, ва гьесул багъарулареб гьормада сунареб паншанлъи баккун чӏолеб букӏана, бигьа гьабун, пашманго бетӏерги къулизабун абулеб букӏана гьас: «Дир вас!

Остап мой!»

Дир Остап!»

Запорожцы собирались на морскую экспедицию.

Запорожцал ралъдадасан сапаралде хӏадурлъулел рукӏана.

Двести челнов спущены были в Днепр, и Малая Азия видела их, с бритыми головами и длинными чубами, предававшими мечу и огню цветущие берега ее; видела чалмы своих магометанских обитателей раскиданными, подобно ее бесчисленным цветам, на смоченных кровию полях и плававшими у берегов.

КӀинусго раса биччана гьаз Днепралде, Малая Азиялда гьел, кӏкӏварал, цо-цо халатаб гъалги тарал бутӏрузул, гьезул тӏегьалел ругел рагӏаллъаби хвалчацагун цӏеца свинаризе ругел гӏадамал рихьулел рукӏана, жидерго бусурманлъиялъул чулмул рикӏкӏенго гьечӏел жидер тӏугьдул гӏадин бица риччизарурал авлахъазда щущахъ разарун ва рагӏаллъабазда лъедолел рихьулел рукӏана.

Она видела немало запачканных дегтем запорожских шаровар, мускулистых рук с черными нагайками.

Гьелда дагьал рихьулел рукӏинчӏо запорожцазул мазуталъ чороклъизарурал тӏажал, кодор чӏегӏерал цӏалалгун чорбилал гъуждул.

Запорожцы переели и переломали весь виноград; в мечетях оставили целые кучи навозу; персидские дорогие шали употребляли вместо очкуров и опоясывали ими запачканные свитки.

Запорожцаз тӏолго цӏибил квананниги гъурунниги тӏагӏинабуна; мажгитазда ракул цадахъго гохӏал гӏезаруна; гъажаразул хириял хамазул тӏаждарухьаби гьарулел рукӏана, чорокал хъубчузда тӏасан къалел рукӏана.

Долго еще после находили в тех местах запорожские коротенькие люльки.

Гьелдаса хадуб жиги гӏемераб мехалъ ратулел рукӏана гьел бакӏазда запорожцазул къокъал хъалияби.

Они весело плыли назад; за ними гнался десятипушечный турецкий корабль и залпом из всех орудий своих разогнал, как птиц, утлые их челны.

Гьел гьениса аваданаб шавкъалда рачӏунел рукӏана нахъ русун лъедон; гьезда хадуб лъугьун бачӏунеб анцӏго гӏарадаги тӏад бугеб турказул гама букӏана; тӏолго гӏарадабаздасан бараб залпалъ хӏанчӏи гӏадин щущазаруна гьезул къадарал русби.

Третья часть их потонула в морских глубинах, но остальные снова собрались вместе и прибыли к устью Днепра с двенадцатью бочонками, набитыми цехинами.

Гьезул лъабилъа бутӏа ралъдал тӏинде тӏерхьун ана; амма хутӏаралал цӏидасан данде-гъанде ракӏарун цадахъ Днепралъул кӏалтӏе щвана гӏарцул тункун цӏураб анцӏила кӏиго гьитӏинаб бочкагун.

Но все это уже не занимало Тараса.

Амма гьебгонияб жоялъ Тарасил кӏвар бусинабулеб букӏинчӏо.

Он уходил в луга и степи, будто бы за охотою, но заряд его оставался невыстрелянным.

Гьев чанавейиланги абун гӏалхазде, хурдузде унев вукӏана; амма гьесул харил роцен кьвагьичӏого хутӏулеб букӏана.

И, положив ружье, полный тоски, садился он на морской берег.

Цинги, ургъалица цӏурав гьев, аскӏоб туманкӏги лъун, ралъдал рагӏалда гӏодовчӏолаан.

Долго сидел он там, понурив голову и все говоря: «Остап мой! Остап мой!»

ГӀемераб мехалъ чӏолев вукӏана гьев гьенив бетӏерги дализабун «Огь дир Остап, дир Остап!» – анги абулаго.

Перед ним сверкало и расстилалось Черное море; в дальнем тростнике кричала чайка; белый ус его серебрился, и слеза капала одна за другою.

Гьесда цебе тӏибитӏун лъун ЧӀегӏераб ралъад букӏунеб букӏана кенчӏолаго; доба рикӏада муцӏидулъ ахӏделеб хӏинчӏ гъедо рагӏулаан; гьесул хъахӏаб михъ хадуб-цебе тӏинкӏулеб магӏида кенчӏезе лъугьунаан.

И не выдержал наконец Тарас. «Что бы ни было, пойду разведать, что он: жив ли он? в могиле? или уже и в самой могиле нет его?

Яхӏ гьабизе кӏвечӏо ахирги Тарасида. – Щиб кканиги, гьесул щиб ккун бугояли цӏехезе инчӏого чӏоларо дун: чӏагойиш вугев? хун хабалъиш вугев? ялъуни хабалъгойиш хутӏун гьечӏев?

Разведаю во что бы то ни стало!»

Щиб лъугьаниги лъазабичӏого чӏеларо!»

И через неделю уже очутился он в городе Умани, вооруженный, на коне, с копьем, саблей, дорожной баклагой у седла, походным горшком с саламатой, пороховыми патронами, лошадиными путами и прочим снарядом.

Анкьидасан гьев, тӏад борчун ярагъгун, чугун, хечгун, хвалченгун, кьолода нухлул баклажкаги бан, нухлул квентӏехгун, тумакӏул харил роцалабигун, чода ралел хӏатӏирохьабигун ва цогидаб къайи-цӏагун Умань шагьаралде щвана.

Он прямо подъехал к нечистому, запачканному домишке, у которого небольшие окошки едва были видны, закопченные неизвестно чем; труба заткнута была тряпкою, и дырявая крыша вся была покрыта воробьями.

Гьев битӏухъе сунца хъуб гьаруралали лъаларел, хӏалица рихьулел гӏисинал гордалги ругеб чорокабго рукъалъухъе щвана: кӏуйдул тӏала къентӏероялъ бацун бугоан, картӏахараб тӏох къадакабазул цӏун бугоан.

Куча всякого сору лежала пред самыми дверьми.

Кьошнол гохӏ битӏухъего рукъалъул кӏалтӏа бугоан.

Из окна выглядывала голова жидовки, в чепце с потемневшими жемчугами. – Муж дома? – сказал Бульба, слезая с коня и привязывая повод к железному крюку, бывшему у самых дверей. – Дома, – сказала жидовка и поспешила тот же час выйти с пшеницей в корчике для коня и стопой пива для рыцаря. – Где же твой жид? – Он в другой светлице молится, – проговорила жидовка, кланяясь и пожелав здоровья в то время, когда Бульба поднес к губам стопу. – Оставайся здесь, накорми и напои моего коня, а я пойду поговорю с ним один.

Гордониса баккун чӏун бецӏлъарал жавгьаралги ругеб хамил тӏагъур лъураб жугьутӏалъул бетӏер бугоан. – Рос рокъов вугевиш? – ан абуна Бульбаца, рештӏун чодасагун, кӏалтӏа букӏараб маххул кӏичӏалда квелъ бухьунаго: – Вуго, – янги абулаго жугьутӏай хъатамасан чое гел цӏураб ролъги, бахӏарчиясе кружка цӏураб пиваги босун данде яхъана. – Кивха дур жугьутӏав вугев? – Доб цояб рукъов как балев вуго, – ян абуна жугьутӏалъ, къулун икрамги гьабун, сахлъи кьеги дуеянги абун, Бульбаца кӏалдибе пива босулаго. – Мун гьаний чӏа, чое кӏалцӏи херги бай, гьекъезеги гьабе, дун гъосухъе инин цо кӏалъай гьабизе.

У меня до него дело.

Гьесулгун цо къваригӏел буго дир.

Этот жид был известный Янкель.

Гьав жугьутӏав нилъеда лъалев Янкель вукӏана.

Он уже очутился тут арендатором и корчмарем; прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей в свои руки, высосал понемногу почти все деньги и сильно означил свое жидовское присутствие в той стране.

Гьав гьанив ижарачилъун ва петерчилъун лъугьун ватана; дагь-дагь ккун гьас сверухъ ругел щинал панал ва шляхтичал кодоре рачун лъугӏун ругоан, дагь-дагь ккун гьезул буге-гьечӏеб гӏарац цӏцӏун лъугӏизего гьабулеб букӏана гьас, жиндир жугьутӏасулаб нафс гьаб улкаялда букӏин гьас кӏвар бугеб жолъун лъугьинабун бугоан.

На расстоянии трех миль во все стороны не оставалось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все пораспивалось, и осталась бедность да лохмотья; как после пожара или чумы, выветрился весь край.

Сверухъ лъабго милалъул манзилалда цониги рукъ букӏинчӏо жиндир букӏине кколеб низамалда хутӏараб: кинабго жо биххулеб ва чӏемегӏлъулеб, тӏолго жо гьекъун лъугӏизабулеб букӏана, гӏицӏго мискинлъи ва чӏорто-къехь букӏана хутӏараб жо; цӏа рекӏун бухӏун хадуб, ялъуни вабаалъул унтудаса хадуб гӏадин лъугьун букӏана гьаб мухъго.

И если бы десять лет еще пожил там Янкель, то он, вероятно, выветрил бы и все во-еводство.

Жиги анцӏгониги лъагӏалица хутӏун вукӏаравани Янкель, гьенив цадахъго воеводствого хӏурухъ биччазе кӏвейги тамаша букӏинчӏо.

Тарас вошел в светлицу.

Тарас рукъове жаниве лъугьана.

Жид молился, накрывшись своим довольно запачканным саваном, и оборотился, чтобы в последний раз плюнуть, по обычаю своей веры, как вдруг глаза его встретили стоявшего назади Бульбу.

Жиндирго гӏураб къадаралъ гъизараб мусруги тӏад бигъун какал ралев вугоан Янкель; жидер диналъул гӏадат гьабун, тӏарамагъадисеб нухалъ твизеян абун нахъехун вусун балагьидал, хабар гьечӏого гьасул беразда нахъехун вахъун чӏарав Тарас дандчӏвана.

Так и бросились жиду прежде всего в глаза две тысячи червонных, которые были обещаны за его голову; но он постыдился своей корысти и силился подавить в себе вечную мысль о золоте, которая, как червь, обвивает душу жида. – Слушай, Янкель! – сказал Тарас жиду, который начал перед ним кланяться и запер осторожно дверь, чтобы их не видели. – Я спас твою жизнь, – тебя бы разорвали, как собаку, запорожцы; теперь твоя очередь, теперь сделай мне услугу!

Гьагъаб параялъ гьасул рекӏелъе Бульбал бетӏералъул къимат гьабураб кӏиазарго месед речӏун бачӏана; амма гьас жин­дирго хъантӏиялдаса нечон, даимго ракӏалда букӏунеб меседалъул пикру къинабизе хӏаракат гьабуна; хӏапараялъ гӏадин ккун букӏунеб букӏана жугьутӏасул ракӏ меседалъ. – Гьанив гӏенеккея, Янкель! – ан абуна Тарасица къулун гьесда цере икрамал гьаризе лъугьарав ва чияда жал рихьиларедухъ бигьа гьабун нуцӏцӏа къарав жугьутӏасда: – Запорожцаз мун гьабзаз гӏадин тӏотӏох вазе вукӏана, мун дица хвасар гьавуна, гьанже ирга дуде буго, гьанже дуцаги тӏубай дир хъулухъ!

Лицо жида несколько поморщилось. – Какую услугу?

Жугьутӏасул куц дагьаб букӏкӏана. – Кинаб хъулухъ?

Если такая услуга, что можно сделать, то для чего не сделать? – Не говори ничего. Вези меня в Варшаву. – В Варшаву?

ТӀубазе бегьулеб хъулухъ батани, щай гьеб тӏубалареб, тӏубазабилагури. – Щибниги кӏалъай тун, дун Варшавалде щвезаве! – Варшавалде я?

Как в Варшаву? – сказал Янкель.

Варшавалде кин унел? – ан абуна Янкелица.

Брови и плечи его поднялись вверх от изумления. – Не говори мне ничего.

Тамашалъарав гьесул кьунсрулгун гъажаби эхеде рорхун ана. – Дуца диргун щибниги кӏалъай те.

Вези меня в Варшаву.

Дуца дун Варшавалде ваче.

Что бы ни было, а я хочу еще раз увидеть его, сказать ему хоть одно слово. – Кому сказать слово? – Ему, Остапу, сыну моему. – Разве пан не слышал, что уже… – Знаю, знаю все: за мою голову дают две тысячи червонных.

Щиб лъугьаниги кӏваричӏо, дие цоги нухалъ вихьизе бокьун вуго гьев, цохӏогӏаги рагӏи абизе бокьун буго дие. – Лъида, гъарин, гьеб цохӏо рагӏи абулеб дуца? – Досда, Остапида, дир васасда. – Панасда рагӏун гьечӏебишха досул хабар?.. – Лъала, кинабго жо лъала; дир бетӏералъухъ кӏиазарго месед кьолеб буго.

Знают же, они, дурни, цену ей! Я тебе пять тысяч дам.

Амма лъалебни буго гъол гӏабдалзабазда дир бетӏералъул къимат!

Вот тебе две тысячи сейчас, – Бульба высыпал из кожаного гамана две тысячи червонных, – а остальные – как ворочусь. Жид тотчас схватил полотенце и накрыл им червонцы. – Ай, славная монета!

Дица дуе щуазарго месед кьела. Гьале дуе гьаб сагӏаталъ кодобе кӏиазарго месед (гьеб параялъ гьас къохьол чвантиниса кӏиазарго месед бана), хутӏараб нахъ вусиндал кьела.

Ай, добрая монета! – говорил он, вертя один червонец в руках и пробуя на зубах. – Я думаю, тот человек, у которого пан обобрал такие хорошие червонцы, и часу не прожил на свете, пошел тот же час в реку, да и утонул там после таких славных червонцев. – Я бы не просил тебя. Я бы сам, может быть, нашел дорогу в Варшаву; но меня могут как‑нибудь узнать и захватить проклятые ляхи, ибо я не горазд на выдумки.

Жугьутӏас хъатамасан босун гьомер бацӏцӏунеб жо бана меседалда тӏад. – ЦӀакъаб месед буго, лъикӏаб месед буго! – ян абу­леб букӏана гьас, кодоб босун меседалъухъ балагьулаго ва цабзаз гьелъул хӏал бихьулаго. – Дида ракӏалде ккола жинда кодоса панас гьаб лъикӏаб месед бахъарав чияс, гьадин цӏакъаб месед кодоса ун хадуб, дунялалда сагӏатги бан батиларилан, гьагъаб параялъ гӏурухъеги ун, лълъелъе кӏанцӏун ватилилан? – Дица дуда гьарилароан; Варшавалде нух дидагоги батилаан, амма хабар гьечӏого нагӏана батаял ляхазда лъан дун кквезеги бегьула: щаян абуни, дихъа хӏиллаби ургъун бажаруларо.

А вы, жиды, на то уже и созданы.

Нуж жугьутӏалин абуни, гьелъие гӏолонго рижун руго.

Вы хоть черта проведете; вы знаете все штуки; вот для чего я пришел к тебе!

Нужеца ккани шайтӏанги гуккила: нужеда щибго лъала: гьеле гьелъие гӏолон вачӏарав вуго дун духъе!

Да и в Варшаве я бы сам собою ничего не получил.

Варшавалдаги дунго цохӏо вукӏун дихъа щибго жо бажаризе букӏинчӏо.

Сейчас запрягай воз и вези меня! – А пан думает, что так прямо взял кобылу, запряг, да и «эй, ну пошел, сивка!».

Гьаб параялъ гьокоги бан ваче дун. – Панасда гьаб сагӏаталъ битӏухъего бан гӏалагун, “гьа, гьиштӏ” анги абун ине бегьулинцин гуриш кколеб!

Думает пан, что можно так, как есть, не спрятавши, везти пана? – Ну, так прятай, прятай, как знаешь; в порожнюю бочку, что ли? – Ай, ай! А пан думает, разве можно спрятать его в бочку?

Вахчизего вахчичӏого, гьадинго вачине бегьилинцин гу­риш кколеб бугеб? – Вахӏ, вахчизе кколев ватани, вахчеха ле дудаго лъалеб куцалда; чӏобогояб бочкаялъувиш вахчулевали вахчеха! – Ияхӏ ле, бочкаялъув вахчизе бегьуларевлъигийиш лъалареб панасда?

Пан разве не знает, что всякий подумает, что в бочке горелка? – Ну, так и пусть думает, что горелка. – Как? пусть думает, что горелка? – сказал жид и схватил себя обеими руками за пейсики и потом поднял кверху обе руки. – Ну, что же ты так оторопел? – А пан разве не знает, что бог на то создал горелку, чтобы ее всякий пробовал!

Панасда лъаларогойиш бугеб бочкаялъуб гӏаракъи бугилан киназдаго ракӏалде кколеблъи? – Букӏаха, гьезда ракӏалде гьениб жаниб гӏаракъи бугин ккани щиб? – Кин, гӏаракъи бугин абун ракӏалде кканиги кӏваричӏин абуниш мун? – анги абун жугьутӏас кӏиябго квералъ къан бетӏер ккуна, цинги кӏиябго квер эхеде борхана. – Гьа, щайха мун гьедигӏан цӏакъ вихарав? – Панасда лъаларогойиш бугеб аллагьас гӏаракъи бокьа-бокьарас тӏагӏан бахъизелъун бижараблъи?

Там всё лакомки, ласуны: шляхтич будет бежать верст пять за бочкой, продолбит как раз дырочку, тотчас увидит, что не течет, и скажет: «Жид не повезет порожнюю бочку; верно, тут есть что‑нибудь.

Гъора киналго кванай-гьекъезе бокьулел чагӏи руго, шляхтич щуго версталъги векерила бочкаялда хадув, бахъун каратӏгун гьагъаб параялъ бихьилеб гъосда бочкаялъуса гӏаракъи чвахулареблъи; гьеб мехалъ шаклъилев гьев: жугьутӏас гӏадада чӏобогояб бочка баччизе гьечӏо, гьаниб щибниги цо жо буго.

Схватить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить в тюрьму жида!»

Жугьутӏав кквела, вухьина жугьутӏав, жугьутӏасул тӏолго гӏарац бахъила, жугьутӏав жанив тӏамила!

Потому что все, что ни есть недоброго, все валится на жида; потому что жида всякий принимает за собаку; потому что думают, уж и не человек, коли жид. – Ну, так положи меня в воз с рыбою! – Не можно, пан; ей‑богу, не можно.

Щаян абуни, квешаб щинаб балагь жугьутӏасде бачӏуна; щаян абуни, киназего жугьутӏав гьведул бакӏалда вуго; щаян абуни, жугьутӏав гӏаданго гурин ракӏалде кколеб буго! – Гьедин батани чугӏил цӏураб гьакиданиги лъеха дун. – Бегьуларо, пан, валлагь бегьуларо!

По всей Польше люди голодны теперь, как собаки: и рыбу раскрадут, и пана нащупают. – Так вези меня хоть на черте, только вези! – Слушай, слушай, пан! – сказал жид, посунувши обшлага рукавов своих и подходя к нему с растопыренными руками. – Вот что мы сделаем.

Киса-кирего Польшаялда гьанже гӏадамал гьаби гӏадин ракъун руго: тала гьабун чугӏаги ина, гьеб мехалъ панги къватӏив чӏвазавила. – Гьедин батани, дуе бокьани шайтӏаналда рекӏун бокьаниги ваче, амма ваче! – ГӀинтӏамея, гьаниб гӏинтӏамея, пан! – ан абуна жугьутӏас, рахъ-рахъалде квералги хьвагӏун. Гьесде аскӏовегӏан вачӏунаго. – Нилъеца гьадин гьабила.

Теперь строят везде крепости и замки; из Неметчины приехали французские инженеры, а потому по дорогам везут много кирпичу и камней.

Гьанже киса-кирего хъулби ва кӏалгӏаби ралел руго. Неметчиналдаса фран­цуз инженерзаби рачӏун руго, гьеб сабалъун киса-кибего нухаздаса гӏебеде кирпич ва гамачӏ баччулеб буго.

Пан пусть ляжет на дне воза, а верх я закладу кирпичом.

Пан гьакида жанив вегилев, дица тӏад кирпич лъелеб.

Пан здоровый и крепкий с виду, и потому ему ничего, коли будет тяжеленько; а я сделаю в возу снизу дырочку, чтобы кормить пана. – Делай как хочешь, только вези!

Пан кутак бугев, черх сахав, щулияв чи вуго балагьараб мехалъ, гьелъ цинги гьесие ургъел гьечӏо, гьакида гъоркьанан абуни, дица панасе квен кьезе каратӏ гьабила. – Бокьараб гьабе, амма ваче!

И через час воз с кирпичом выехал из Умани, запряженный в две клячи.

Гьедин, сагӏаталдасан кирпичалъул цӏураб, кӏиго ябу-чуги бараб гьоко Уманалдаса къватӏибе бахъана.

На одной из них сидел высокий Янкель, и длинные курчавые пейсики его развевались из‑под жидовского ялом-ка по мере того, как он подпрыгивал на лошади, длинный, как верста, поставленная на дороге.

Гьел чуязул цоялда рекӏун нухлул рагӏалда чӏвараб версталъул хӏубигӏан ворхатав Янкель вукӏана; чода тӏад гьев хьвагӏун щинахъе гьесул жугьутӏ тӏогърода гъоркьан раккарал кӏургӏарал халатал къунщби рукӏана парпалел.