Глава V

Скоро весь польский юго‑запад сделался добычею страха.

Хехабго заманалда жаниб Польшаялъул тӏолго юго-западго хӏинкъиялъ сородизе лъугьана.

Всюду пронеслись слухи: «Запорожцы!.. показались запорожцы!..»

Киса кирего тӏиритӏана «Запорожцал!.. запорожцал раккун руго!» – абурал харбал.

Все, что могло спасаться, спасалось.

Борчӏизе рес бугеб щинаб жоялъ борчӏизе хӏаракат гьабулеб букӏана.

Все подымалось и разбегалось, по обычаю этого нестройного, беспечного века, когда не воздвигали ни крепостей, ни замков, а как попало становил на время соломенное жилище свое человек. Он думал: «Не тратить же на избу работу и деньги, когда и без того будет она снесена татарским набегом!»

Я хъулби, я замокал рачӏого, гьадинго кин бугониги, «гьалъие квекиги гӏарацги хвезабизе щай, гьадинги татаразул чабхъиналъ кьучӏдасанго биххизе бугеб жоялъе!» – абун гӏадамазда ракӏалде кколеб букӏараб, низам гьечӏеб, гӏажаибго ургъел гьечӏеб векалъ кинабго жо тӏаде бахъунеб, рахъ-рахъалде бекерахъдилеб букӏана.

Все всполошилось: кто менял волов и плуг на коня и ружье и отправлялся в полки; кто прятался, угоняя скот и унося, что только можно было унесть.

Кинабго жо багъа-бачарана: цоялал оцазухъги, котнахъги хисун чугун тумакӏги босун полказде унел рукӏана; цоялал цадахъ босизе кӏвараб щинаб жоги босун, бачун боцӏцӏигун рахчулел рукӏана.

Попадались иногда по дороге и такие, которые вооруженною рукою встречали гостей, но больше было таких, которые бежали заранее.

Нухда цо-цо мехалъ гьалбадерида данде кодоб ярагъгун рахъунелги ратулел рукӏана; амма цереккунго лъутун рорчӏизе гӏамал гьабулел гӏемерал рукӏана.

Все знали, что трудно иметь дело с буйной и бранной толпой, известной под именем запорожского войска, которое в наружном своевольном неустройстве своем заключало устройство обдуманное для времени битвы.

ТӀад балагьун низам гьечӏел ругин кканиги, рагъул заманаялъе хӏадурлъараб гӏуцӏцӏи бугеб запорожьялъул аскаран цӏар лъураб, даимал рагъазулъ букӏун лъадарараб халкъалъулгун иш ккей захӏматаб жо букӏин киназдаго лъалеб букӏана.

Конные ехали, не отягчая и не горяча коней, пешие шли трезво за возами, и весь табор подвигался только по ночам, отдыхая днем и выбирая для того пустыри, незаселенные места и леса, которых было тогда еще вдоволь.

Рекӏарал чуязе бакӏлъи гьабичюго ва гьел гьалаг гьаричӏого рилълъунел рукӏана, тӏолго къукъаго гьеб къагӏидаялъ сардилъ билълъунеб букӏана; къад-къадан абуни, доб мехалъ гӏемерал рукӏарал, чи гьечӏел чӏобогоял бакӏал, рохьал ралагьун рештӏунел рукӏана.

Засылаемы были вперед лазутчики и рассыльные узнавать и выведывать, где, что и как.

Цере цере жасусзаби ва чапарал ритӏулел рукӏана; гьезда тӏад къалеб букӏана киб, щиб ва кин бугебали лъазе.

И часто в тех местах, где менее всего могли ожидать их, они появлялись вдруг – и все тогда прощалось с жизнью.

Гьединан гӏемерисеб мехалъ кидаго раккиларин абун ккараб рахъалдасан раккулаан гьал, хабар гьечӏого – гьеб мехалъ кинабго жоялъ гьаб дунялалъе къо-мех лъикӏ гьабулаан.

Пожары охватывали деревни; скот и лошади, которые не угонялись за войском, были избиваемы тут же на месте.

Росабазда цӏа лъолаан; аскаралда хадуб бачине рес гьечӏеб боцӏи ва чуял гьагъаб бакӏалъубго хъвехъулаан.

Казалось, больше пировали они, чем совершали поход свой.

Рагъ гьабулел чагӏазда релълъунароан гьал, гьадинго кеп гьабулел чагӏазда релълъунаан.

Дыбом стал бы ныне волос от тех страшных знаков свирепства полудикого века, которые пронесли везде запорожцы.

Гьанже рас-расго хучилаан киса-кибего запорожцаз доб башдаб вахӏшияб заманалда гьарулел рукӏарал гурхӏел тарал жалаз.

Избитые младенцы, обрезанные груди у женщин, содранная кожа с ног по колена у выпущенных на свободу, – словом, крупною монетою отплачивали козаки прежние долги.

Гъурун рарал лъимал, руччабазул къотӏарал курмул, къватӏире риччаразул хӏатӏаздаса накалде щвезегӏан ччукӏараб тӏон – хӏасил козаказ цере жидее гьарурал жалазул рецӏел цӏун бахъулеб букӏана.

Прелат одного монастыря, услышав о приближении их, прислал от себя двух монахов, чтобы сказать, что они не так ведут себя, как следует; что между запорожцами и правительством стоит согласие; что они нарушают свою обязанность к королю, а с тем вместе и всякое народное право. – Скажи епископу от меня и от всех запорожцев, – сказал кошевой, – чтобы он ничего не боялся.

Гьел гӏагарлъулел ругин рагӏарав цо манастыралъул прелатас жиндирго рахъалъан кӏиго монах витӏун вуго гьезухъе, нужеца рекъечӏел жал гьарулел ругин, запорожцаздаги хӏукуматалдаги гьоркьоб рекъел бугин ва къираласда гьелдаго цадах халкъалдаги цебе бугеб борчалъе нужеца хиянатлъи гьабулеб бугин абун абизе. – Дир цӏаралдасан ва тӏолго запорожцазул цӏаралдасан абе епископасда, – ян абун буго Кошевояс, – щибниги жоялдаса хӏинкъугеян абун.

Это козаки еще только зажигают и раскуривают свои трубки.

Гьаб бугин гьанжего гьанже козаказ хъалиябазда цӏа лъолеб ва гьел лъикӏ рекӏинарулел, – абун.

И скоро величественное аббатство обхватилось сокрушительным пламенем, и колоссальные готические окна его сурово глядели сквозь разделявшиеся волны огня.

Хехабго заманалда жаниб гьев прелатасул кӏудияб минакъайиялда квеш лагьараб цӏа рекана, гьединан готикаялъул къагӏидаялъул цӏакъ кӏудиял гьелъул гордал цӏадул рикь-рикьулел карачалабалъан сурукъго ракк-раккулел рукӏана.

Бегущие толпы монахов, жидов, женщин вдруг омноголюдили те города, где какая‑нибудь была надежда на гарнизон и городовое руше- .

Лъутун рорчӏулел рукӏарал монахазул, жугьутӏазул; руччабазул къукъабаз хабар гьечӏого жаниб гарнизонниги цогидаб аскарниги букӏинин абун хьул букӏарал шагьарал цӏезарулел рукӏана.

Высылаемая временами правительством запоздалая по-мощь, состоявшая из небольших полков, или не могла найти их, или же робела, обращала тыл при первой встрече и улетала на лихих конях своих.

ХӀукуматалъ мех-мехалда кӏудиял гурел полказдасан гӏуцӏараб, кватӏун ккараб кумекалъе битӏулеб букӏараб аскаралда я гьел ратулароан, ялъуни тӏоцере данчӏвайгун хӏинкъарун, жидерго тулакал чуялгун тӏурун, гьагъаб параялъ мугъ бихьизабулеб букӏана.

Случалось, что многие военачальники королевские, торжествовавшие дотоле в прежних битвах, решались, соединя свои силы, стать грудью против запорожцев.

Цо-цо мехалъ къирарасул гьеб мех щвезегӏан рагъазулъ бергьенлъи босун ругьунал бодул бутӏруз, жидер ругел гучалги данд ран, керен тункун запорожцазде данде рахъулеб къагӏидаги букӏунеб букӏана.

И тут‑то более всего пробовали себя наши молодые козаки, чуждавшиеся грабительства, корысти и бессильного неприятеля, горевшие желанием показать себя перед старыми, померяться один на один с бойким и хвастливым ляхом, красовавшимся на горделивом коне, с летавшими по ветру откидными рукавами епанчи. Потешна была наука.

Гьеб мехалъ жидер хӏал бихьизе гӏолохъанал козакал рахъунел рукӏана, гьез хъамал чилъи гьабулароан, давла бахъулароан, гьезие хӏал гьечӏев тушмангун дандчӏвазе бокьулароан, гьезул хӏасрат букӏана кӏудиязда жидер цӏакълъиги бихьизабизе, чӏухӏараб чуги басандизабулаго вукӏунев вукӏарав лебалав ва гӏамал кӏудияв мугъзада гьороца парпазабулеб плащги барав ляхасде дандеса данде рахъине. гӏилму гӏажаибаб букӏана.

Много уже они добыли себе конной сбруи, дорогих сабель и ружей.

Гьез жидеего кьили-къай, хириял хвалчаби ва туманкӏал гӏемер рахъана.

В один месяц возмужали и совершенно переродились только что оперившиеся птенцы и стали мужами.

Цо моцӏалда жанир унго-унгоял къвакӏарал бихьинал лъугьана гьазул, тӏуранго батӏияллъун рахъана гьанжего гьанже малърал рижарал тӏанчӏи, шулалъана.

Черты лица их, в которых доселе видна была какая‑то юношеская мягкость, стали теперь грозны и сильны.

Цо кинабалиго гӏолилазул гьормада букӏунеб хӏеренлъи тӏагӏинчӏел гьезул гьормал гьанже хӏинкъи кьолеллъун ва гуч бугеллъун лъугьана.

А старому Тарасу любо было видеть, как оба сына его были одни из первых.

Херав Тарасилин абуни, цере-цере ругезда гьоркьов жиндирго кӏиявго вас вихьараб мехалъ ракӏ боххулеб букӏана.

Остапу, казалось, был на роду написан битвенный путь и трудное знанье вершить ратные дела.

Балагьараб мехалъ, Остап, рагъулаб гӏумруялъего рагъул ишал лъазеялъе гӏоло вижарав чи ватилин кколаан.

Ни разу не растерявшись и не смутившись ни от какого случая, с хладнокровием, почти неестественным для двадцатидвухлетнего, он в один миг мог вымерять всю опасность и все положение дела, тут же мог найти средство, как уклониться от нее, но уклониться с тем, чтобы потом верней преодолеть ее.

Цониги нухалъ виххичӏого, кинаб иш данде чӏваниги нахъе къачӏого, къоло кӏиго сон барав чиясулъ букӏине ресго гьечӏеб сабурлъиялда, бажарулаан гьасухъа бугеб хӏинкъиялъул хӏисаб босун, цебе бугеб ишалъе къимат кьун, гьадаб бакӏалъубго ворчӏизе рес батун бажарулаан, амма гьадинго бетӏер борчӏизабун гуреб, цӏидасан гьадаб данде ккараб захӏмалъи къвинабизе, бекизабизе.

Уже испытанной уверенностью стали теперь означаться его движения, и в них не могли не быть заметны наклонности будущего вождя.

Гьасул рагъа-ракараби хӏал бихьарал, хӏал лъалел ракӏ чӏеяллъун лъугьине байбихьана, гьесул гьел рагъа-ракарабаздасан нахъа вукӏине вугев цевехъанасул хасиятал рихьизе лъугьана.

Крепостью дышало его тело, и рыцарские его качества уже приобрели широкую силу льва. ние – О! да этот будет со временем добрый полковник! – говорил старый Тарас. – Ей‑ей, будет добрый полковник, да еще такой, что и батька за пояс заткнет!

Гьасул чорхолъан цо кинабалиго гуч рагӏулеб букӏана, ва гьасулъ ругел бахӏарчиясулал качестваби гӏатӏидаб куцалда гъалбацӏил качествабазде руссунел рукӏана. – Огьо, гьасулни цо заманалдасан цӏакъав полковник лъугьина! – ян абулеб букӏана херав Тарасица. – Валлагь вукӏина цӏакъав полковник, эменгицин рачлихъ вахъулев, бергьарав полковник лъугьина!

Андрий весь погрузился в очаровательную музыку пуль и мечей.

Андрий тӏубанго гулбузул ва хвалчабазул гӏажаибго берцинаб музыкаялъ машгъул гьавуна.

Он не знал, что такое значит обдумывать, или рассчитывать, или измерять заранее свои и чужие силы.

Жиндиргоги чиярги гуч цебеккунго борцун, ялъуни гьелъул хӏисаб гьаби абураб жо гьасда щибалицин лъалароан. Рагъдехун гьа­сул букӏана тӏурараб хӏеренлъи жиндилъ бугеб хӏасратаб бербалагьи.

Бешеную негу и упоенье он видел в битве: что‑то пиршественное зрелось ему в те минуты, когда разгонится у человека голова, в глазах все мелькает, несется, – летят головы, с громом падают на землю кони, а он несется, как пьяный, в свисте пуль, в сабельном блеске, и наносит всем удары, и не слышит нанесенных.

Цощинаб биххараб бертинлъун бихьулаан гьасда, инсан цӏа рекӏараб жо гӏадин лъугьун, берда цебе кинабго жо, тӏурараб жо гӏадин, жуба-гъубан лъугьарал минутал, гирун унел къотӏарал бутӏрул, дваргъиялда гӏодор речӏчӏулел чуял, гьеб мехалъ гьав цеве ккара-ккарасда кьабулаго, жинда кьабураб жоги лъаларого, мехтарав чи гӏадин, гулбузул гьиштӏиялъулъ, хвалчабазул кунчӏиялъулъ ва жиндилъго бугеб цӏаялъ восун унев вукӏунаан.

Не раз дивился отец также и Андрию, видя, как он, понуждаемый одним только запальчивым увлечением, устремлялся на то, на что бы никогда не отважился хладнокровный и разумный, и одним бешеным натиском своим производил такий чудеса, которым не могли не изумиться старые в боях.

Чамги нухалъ тамашалъун хутӏулаан херав Тарас, гӏицӏго гӏолохъанчиясулъ букӏунеб хехдариялъ тӏамун, киданиги сабурав ва гӏакъилав чияе гьабизе таваккал тӏамилареб гӏадаб иш кӏанцӏун тӏадегун Андрийица гьабураб мехалъ, ва жиндирго тӏурараб гӏадинаб цохӏо тӏаде кӏанцӏиялдалъун рагъулъ херлъаралги тамашалъун хутӏичӏого рес гьечӏел, гӏажаибал бахӏарчилъаби гьес гьарураб мехалъ.

Дивился старый Тарас и говорил: – И это добрый – враг бы не взял его! – вояка! не Остап, а добрый, добрый также вояка!

Тамашалъизеги тамашалъун абулаая херав Тарасица: – Гьавги цӏакъав вуго – тушманасда гьав восизе кӏвезе гьечӏо! Рагъухъан вуго!

Войско решилось идти прямо на город Дубно, где, носились слухи, было много казны и богатых обывателей.

Остап гӏадав гьечӏо, амма цӏакъав вуго, цӏакъав рагъухъан вуго! Хазина гӏемераб, гӏадамал бечедаб абун хабар тӏибитӏун букӏараб Дубно абураб шагьаралде битӏухъе тӏаде ине хӏукму гьабуна аскаралъ.

В полтора дня поход был сделан, и запорожцы показались перед городом.

Къогун башдалъ поход гьабуна ва запорожцал шагьаралда цере раккана.

Жители решились защищаться до последних сил и крайности и лучше хотели умереть на площадях и улицах перед своими по-рогами, чем пустить неприятеля в домы.

Шагьаралъул агьлуялъ гуч лъугӏизегӏан ва рес къотӏизегӏан данде рагъ гьабизе хӏукму гьабуна ва, тушман рукъзабахъе жаниве виччазегӏан, шагьараяъул майдабазда ва къватӏазда жидер нуцил кӏалтӏабазда хунго лъикӏан абун чӏана гьел.

Высокий земляной вал окружал город; где вал был ниже, там высовывалась каменная стена или дом, служивший батареей, или, наконец, дубовый частокол.

Шагьар сверун борхатаб ракьул сангар букӏана, ракьул сангар лъухъаб бакӏалдаса баккун ганчӏил къед ялъуни батареялъун бугеб рукъ, ялъуни миккил цӏулал боцор бихьулаан.

Гарнизон был силен и чувствовал важность своего дела.

Гарнизон гучаб букӏана, гьелда жиндир ишалъул кӏудияб кӏвар буголъи лъалеб букӏана.

Запорожцы жарко было полезли на вал, но были встречены сильною картечью.

Запорожцаз рачӏинахъего сангаралде цӏакъ тӏаде кӏанцӏун биччан тун букӏана, амма гьазде данде кутакалда картечь бана.

Мещане и городские обыватели, как видно, тоже не хотели быть праздными и стояли кучею на городском валу.

Балагьараб мехалъ, мещаналгун шагьаралъул агьлуги иш гьечӏого чӏезе бокьичӏого, гури-гури гьабун сангаралда тӏад чӏун рихьулаан.

В глазах их можно было читать отчаянное сопротивление; женщины тоже решились участвовать, – и на головы запорожцам полетели камни, бочки, горшки, горячий вар и, наконец, мешки песку, слепившего им очи.

Гьезул бадире балагьараб мехалъ хӏат тун кутакалда данде чӏезехъинел рукӏин бихьулеб букӏана; хӏатта руччабазцин гӏахьаллъи гьабизе тӏаде босана, запорожцазул бутӏрузде тӏаде ганчӏал, бочкаби, гъудрул, гьалдолаго лълъамалъи, хӏатта, хъапал цӏун беццлъизарулеб сали бан биччан тана.

Запорожцы не любили иметь дело с крепостями, вести осады была не их часть.

Хъулбузулгун иш гьабизе бокьулароан запорожцазе, хъала сверун ккун гьеб босизе къеркьей гьаби гьезие бокьулеб жо букӏинчӏо.

Кошевой по-велел отступить и сказал: – Ничего, паны‑братья, мы отступим. Но будь я поганый татарин, а не христианин, если мы выпустим их хоть одного из города!

Кошевояс нахъе цӏцӏаянги буюрун, абуна: – КӀваричӏо, панал-вацал, нилълъ нахъе цӏазин; амма дун христианлъун гурев, нагӏана батарав татаравлъун вахъаги, гьезул цоявниги шагьаралдаса къватӏиве нилъеца виччани!

Пусть их все передохнут, собаки, с голоду!

Гьел тӏолгоял ракъуца хва абе, гьаби!

Войско, отступив, облегло весь город и от нечего делать занялось опустошеньем окрестностей, выжигая окружные деревни, скирды неубранного хлеба и напуская табуны коней на нивы, еще не тронутые серпом, где, как нарочно, колебались тучные колосья, плод необыкновенного урожая, наградившего в ту пору щедро всех земледельцев.

Нахъеги цӏцӏан аскар, сверун тӏолго шагьарги ккун чӏана. Гьабизе жо гьечӏого чӏалгӏиналъ сверухълъи тӏотӏозе, росаби ва мегъал рухӏизе, чуязул илхъаби риччан жеги нилъ хъвачӏел мегъал хвезаризе лъугьана; гъоб мехалъ тӏолго хурухъабазе ургъунго гӏадин хӏисаб гьечӏого цӏакъ гьарзаго хурги букӏана бижун.

С ужасом видели с города, как истреблялись средства их существования.

Риххун хутӏун рукӏана, жидер бетӏербахъиялъе бугеб жо хвезабулеб бу­геб куцалъухъ балагьун, шагьаралъул агьлу.

А между тем запорожцы, протянув вокруг всего города в два ряда свои телеги, расположились так же, как и на Сечи, куренями, курили свои люльки, менялись добытым оружием, играли в чехарду, в чет и нечет и посматривали с убийственным хладнокровием на город.

ТӀолго ша­гьар сверун кӏиго мухъ гьабун гьакалги чӏезарун, Сечалда гӏадин куреназде рикьун чӏана запорожцал; гьал цӏцӏалаго жидер хъалиябигун, цоцае давладе щвараб ярагъги хисулаго, рахчарукъги, жут-такги хӏатулаго, гӏажаибаб сабурлъиялда шагьаралдеги балагьун чӏун рукӏана...

Ночью зажигались костры.

Сардилъ цӏаял ракулел рукӏана.

Кашевары варили в каждом курене кашу в огромных медных казанах.

Кашевараз, жинди-жиндир куреналда залимал резил хьагазда жаниб каш гьабулаан.

У горевших всю ночь огней стояла бессонная стража.

Рогьинегӏан ракухъе рукӏунел цӏаял сверун макьу гьечӏел хъаравулзаби рукӏунаан чӏун.

Но скоро запорожцы начали понемногу скучать бездействием и продолжительною трезвостью, не сопряженною ни с каким делом.

Амма хехабго заманалда жанир дагь-дагь ккун запорожцал иш гьечӏолъиялъ ва щибниги магӏнаго гьечӏого гьекъолдичӏого чӏезе ккеялъ чӏалгӏине лъугьана.

Кошевой велел удвоить даже порцию вина, что иногда водилось в войске, если не было трудных подвигов и движений. Молодым, и особенно сынам Тараса Бульбы, не нравилась такая жизнь.

ХӀатта кошевояс гьакълил порци кӏиго бутӏаялъ цӏикӏкӏинабеянцин буюрана; захӏматал рагъал ва халатаб сапаралъ ине ккей гьечӏони аскаралда гьедин гьабулеб гӏадат букӏана цебе-цебеги.

Андрий заметно скучал. – Неразумная голова, – говорил ему Тарас. – Терпи, козак, – атаман будешь! Не тот еще добрый воин, кто не потерял духа в важном деле, а тот добрый воин, кто и на безделье не соскучит, кто все вытерпит, и хоть ты ему что хочь, а он все‑таки поставит на своем.

ГӀолохъанаб тайпаялъе, хасго Тарас Бульбал васазе, гьединаб гӏумру бокьулеб букӏинчӏо, Андрий лъалаго чӏалгӏунев вукӏана. – ГӀакълу гьечӏеб бетӏер, – абун абулеб букӏана гьесда Тарасица. – Ях гьабе козак – мунго атаманлъун вахъина; гӏицӏго кӏвар бугеб ишалъулъ рагъулъ виххуларев рагъухъан гуро цӏакъав рагъухъан, цӏакъав рагъухъан вуго иш гьечӏелъувги чӏалгӏунарев, кибго яхӏги гьабулев, дуца гьесие щиб гьабуниги жиндие бокьараб мурадалде щвечӏого чӏуларев чи.

Но не сойтись пылкому юноше с старцем.

Амма ккелишха цӏа гӏадав гӏолохъанчиясулги херасулги гӏакълу данде.

Другая натура у обоих, и другими очами глядят они на то же дело.

КӀиясулго батӏи-батӏияб хасият, цого жоялде батӏи-батӏияб бербалагьи буго.

А между тем подоспел Тарасов полк, приведенный Товкачем; с ним было еще два есаула, писарь и другие полковые чины; всех козаков набралось больше четырех тысяч.

Гьелда гьоркьоб Товкачица бачун бачӏун,Тарасил полк тӏа-де швана; гьесда цадахъ цоги кӏиго есаулги писарьги ва полкалъул цоги чин бугел чагӏиги рукӏана; тӏолго козакал ункъазаргоялдаса цӏикӏкӏун гӏуна.

Было между ними немало и охочекомонных, которые сами поднялись, своею волею, без всякого призыва, как только услышали, в чем дело.

Гьезда гьоркьор лъицаго ахӏичӏого, жидеда гьаб ишалъул хабар рагӏигун, жидее бокьун рачӏарал рекӏаралги дагь рукӏинчӏо.

Есаулы привезли сыновьям Тараса благословенье от старухи матери и каждому по кипарисному образу из Межигорского киевского монастыря.

Есаулас Тарасил васазде херай эбелалъ битӏун дугӏа-саламги бачӏана ва Межигорский Киевский монастыралдаса щивасе цо-цо кипарисалъул хъоршода тӏад бахъараб хъанчил суратги бачӏана.

Надели на себя святые образа оба брата и невольно задумались, припомнив старую мать.

КӀиявго вац хириял сураталги тӏад ран, жидер херай эбелги ракӏалде щун, ихтиярго гьечӏого гӏадин, пикруялда чӏана.

Что‑то пророчит им и говорит это благословенье?

Щибдай гьаб дугӏа-саламалъ нижее гьабизе бугеб?

Благословенье ли на победу над врагом и потом веселый возврат на отчизну с добычей и славой, на вечные песни бандуристам, или же?..

Тушманасдаса бергьинеги бергьун, давлагун, цӏаргун ватӏаналде аваданлъи-кепалде, бандур хъван кечӏ ахӏун даим цӏар тӏибитӏизабулеб букӏинелъундай гьаб дугӏасалам бугеб, ялъуни?..

Но неизвестно будущее, и стоит оно пред человеком подобно осеннему туману, поднявшемуся из болот.

Амма нахъа букӏине бугеб жо лъаларо, хьуцӏалъан бахъун бачӏараб хаслихълъиялъул накӏкӏ гӏадин цебе чӏун буго гӏадамасда гьеб нахъа букӏине бугеб жо.

Безумно летают в нем вверх и вниз, черкая крыльями, птицы, не распознавая в очи друг друга, голубка – не видя ястреба, ястреб – не видя голубки, и никто не знает, как далеко летает он от своей погибели…

ГӀакълу тун роржанхъилел руго гьелъул хӏанчӏи эххедеги реххереги сурсуриялда куркьбигун, бадире балагьараб мехалъги цоцада лъаларого, маккида хъарчигъа бихьуларого, хъарчигъаялда микки бихьу­ларого, цонигиялда лъалеб гьечӏо жиб жиндир хвалдаса кигӏан рикӏкӏадегӏан боржанхъилеб бугебали...

Остап уже занялся своим делом и давно отошел к куреням.

Остап жиндирго иш гьабизе лъугьун, цевего куреназухъ ун чӏун вугоан.

Андрий же, сам не зная отчего, чувствовал какую‑то духоту на сердце.

Андрийицаян абуни, щаяли жиндагоцин лъаларого цо кинабалиго рекӏел къварилъи хӏехьолеб букӏана.

Уже козаки окончили свою вечерю, вечер давно потухнул; июльская чудная ночь обняла воздух; но он не отходил к куреням, не ложился спать и глядел невольно на всю бывшую пред ним картину.

Козаказ къасде квен некӏого кванан лъугӏана, маркӏачӏудал канлъиги некӏого свана; июлалъул гӏажаибго берцинаб сардица гьаваялда къвал бана; амма гьев куреназухъ инчӏого чӏун вукӏана, кьижизеги вегичӏого гьав цо жиндасаго ихтиярго гьечӏого гӏадин жинда цебе бугеб сураталъухъ балагьун чӏун вукӏана.

На небе бесчисленно мелькали тонким и острым блеском звезды.

Зодир рикӏкӏен гьечӏеб куцалда тӏеренаб ва бегӏераб кунчӏиялъ кенчӏелел рукӏана цӏваби.

Поле далеко было занято раскиданными по нем возами с висячими мазницами, облитыми дегтем, со всяким добром и провиантом, набранным у врага.

ТӀад мазуталъул цӏурал парчаби даларал ва гӏемераб батӏи-батӏияб тушманасухъа бахъараб къайи-матахӏалъул ва сурсаталъул цӏурал гьаказ ккун бугоан авлахъ рикӏкӏадегӏан щвезегӏан.

Возле телег, под телегами и подале от телег – везде были видны разметавшиеся на траве запорожцы.

Гьаказда аскӏор, гьаказда гъоркь ва гьаказдаса дорегӏанги – хӏатта кирго рихьулел рукӏана харда тӏад регарал запорожцал.

Все они спали в картинных положениях: кто подмостив себе под голову куль, кто шапку, кто употребивши просто бок своего товарища.

Гьел тӏолгоял тама-тамашаял суратазда кьижун ругоан: цояв къаданиб цӏураб хъап лъун ялъуни тӏагъур лъун, цояв къандалъоялъул бакӏалда гьалмагъасул хьолбода тӏад бетӏерги лъун вугоан кьижун.

Сабля, ружье‑самопал, короткочубучная трубка с медными бляхами, железными провертками и огнивом были неотлучно при каждом козаке.

Хвалчен, жибго кьвагьулеб туманкӏ, пахьул даларал жалгун къокъаб хъалиян; гьеб бацӏцӏине маххул кун ва цӏа гӏолеб жо щибав козакасул рачлихъ бан бугоан.

Тяжелые волы лежали, подвернувши под себя ноги, большими беловатыми массами и казались издали серыми камнями, раскиданными по отлогостям поля.

КӀудиял хъахӏккарал гохӏаздаги релълъун ругоан бакӏал чӏахӏиял оцал, гъоркье хӏатӏалги рачун регун, рикӏкӏадасан балагьараб мехалда авлахъалъул лабаллъуда бакӏ-бакӏалда реххарал цӏахӏилал ганчӏалдаян кколаан.

Со всех сторон из травы уже стал подыматься густой храп спящего воинства, на который отзывались с поля звонкими ржаньями жеребцы, негодующие на свои спутанные ноги.

Ункъабго рахъалдасан харилъан кьижараб аскаралъул ризаб хунхуни бахъине лъугьунеб букӏана, гьеб хунхуниялде данде жидеда рарал хӏатӏихьабаздаса рази гьечӏолъи бичӏчӏизабулел буртбузул звангъараб хӏихӏиди рагӏулеб букӏана.

А между тем что‑то величественное и грозное примешалось к красоте июльской ночи. Это были зарева вдали догоравших окрестностей.

Гьелда гьоркьобин абуни, июлалъул сардил берцинлъиялде цо берцинго чӏухӏараб ва хӏинкъи бугеб жо жубалеб букӏана.

В одном месте пламя спокойно и величественно стлалось по небу; в другом, встретив что‑то горючее и вдруг вырвавшись вихрем, оно свистело и летело вверх, под самые звезды, и оторванные охлопья его гаснули под самыми дальними небесами. Там обгорелый черный монастырь, как суровый картезианский монах, стоял грозно, выказывая при каждом отблеске мрачное свое величие.

Гьеб букӏана доба рикӏкӏадегӏан цӏа рекӏун бухӏун лъугӏулеб бугеб сверухълъиялъул кунчӏи. Цо бакӏалда лагьун рекӏараб цӏа сабурго ва чӏухӏун хӏурматияб къагӏидаялъ тӏибитӏулеб букӏана зодоса гӏебеде; цогидаб бакӏалда, цо цӏа рекӏунеб жоги данде ккун, хабар гьечӏого пуй бахъараб гӏадин, гьешдолаго битГухъе цӏвабзазухъе зодихъе бахъунеб букӏана, гьалдаса тӏурал кескал зобалазде рахъун сун колел рукӏана.

Там горел монастырский сад. Казалось, слышно было, как деревья шипели, обвиваясь дымом, и когда выскакивал огонь, он вдруг освещал фосфорическим, лилово‑огненным светом спелые гроздия слив или обращал в червонное золото там и там желтевшие груши, и тут же среди их чернело висевшее на стене здания или на древесном суку тело бедного жида или монаха, погибавшее вместе с строением в огне.

Гьениб бухӏараб монастырь, цидалав картезианалъул монах гӏадин, хӏинкъи кьоледухъ чӏун бугоан, цӏа паркъун щинахъе гьелъ тӏунцараб чӏухӏи бихьизабулеб букӏана; гьениб монастыралъул ах бугоан бухӏулеб, гъутӏбузул бахъунеб чӏирчӏири кӏуйда сверулаго рагӏулеб гӏадин бугоан, цӏа къватӏибе рехун бачӏараб мехалъ, гьелъ хабар гьечӏого фосфоралъул гӏадинаб, цӏагӏан багӏараб канлъиялъ кенчӏезарулел рукӏана кокамул кварцӏаби, ялъуни багӏараб меседлъун ккезарулел рукӏана дора-гьанир тӏогьеллъулел ругел генаби, гьаб бакӏалъубго гьезда гьоркьоб чӏегӏерлъун бихьулаан минаялъул къададаниги, гъотӏол гӏаркьалиданиги бараб минаялда цадахъ гьаб цӏадулъ бухӏун тӏагӏине бугеб гъарибав жугьутӏасул ялъуни монахасул черхги.

Над огнем вились вдали птицы, казавшиеся кучею темных мелких крестиков на огненном поле.

ЦӀадул авлахъалда бецӏал гӏисинал хъанчазул гураби гӏадин кколел хӏанчӏи ругоан дора рикӏкӏадегӏан цӏадуда тӏад пархелел.

Обложенный город, казалось, уснул.

Сверун ккун бугеб шагьар кьижундайин кколеб букӏана.

Шпицы, и кровли, и частокол, и стены его тихо вспыхивали отблесками отдаленных пожарищ.

ТӀохал ва тӏохаздасан раккарал чалал ва къадал тӏадагьго кунчӏизарулел рукӏана рикӏкӏадегӏан бугеб цӏаялъ.

Андрий обошел козацкие ряды.

Андрий козаказул мухъазулъа гӏебеде тирана.

Костры, у которых сидели сторожа, готовились ежеминутно погаснуть, и самые сторожа спали, перекусивши саламаты и галушек во весь козацкий аппетит.

Сверун хъаравулзаби гӏодорчӏарал цӏаял щибаб минуталъ свине гьесадилел ругоан, жалго хъаравулзабигийин абуни, балагьараб мехалъ, козакасул кванде букӏунеб гъираялда, кутакалда щибниги жоги кванан, кьижун ккун ругоан.

Он подивился немного такой беспечности, подумавши: «Хорошо, что нет близко никакого сильного неприятеля и некого опасаться».

Гьединаб ургъел гьечӏолъиялда тамашалъизеги тамашалъун гьасда ракӏалде ккана: «Лъикӏин, гӏагардегӏан кутакав тушман гьечӏев ва хӏинкъизе чи гьечӏев».

Наконец и сам подошел он к одному из возов, взлез на него и лег на спину, подложивши себе под голову сложенные назад руки; но не мог заснуть и долго глядел на небо.

Ахир, гьав живгоги цо гьакида аскӏовегӏанги вилълъун, гьелде тӏадеги вахун, кӏиябго кверги ботӏрода гъоркь лъун, чехьатӏаде вегана; амма гӏемераб мехалъ макьуги щоларого зодихъе балагьун чӏун вукӏана гьав.

Оно все было открыто пред ним; чисто и прозрачно было в воздухе.

Зоб цадахъго гьакӏан чӏун букӏана гьасда цебе; бацӏцӏалъигун тӏокӏкӏел чӏун букӏана гьаваялда.

Гущина звезд, составлявшая Млечный Путь, поясом переходившая по небу, вся была залита светом.

Хвалисун зоб къотӏараб гӏачинух цӏурал цӏвабзазул гохӏ-гохӏал тӏолго канлъул цӏун рукӏана.

Временами Андрий как будто позабывался, и какой‑то легкий туман дремоты заслонял на миг пред ним небо, и потом оно опять очищалось и вновь становилось видно.

Цо-цо мехалъ гьав рекӏедаса ун гӏадин лъугьунаан, гьеб мехалъ гъапуллъиялъул тӏадагьаб накӏкӏуца цо параялъе гьасда це­бе чӏун бугеб зоб бахчизабулаан, цинги гьеб нахъойги бацӏалъулаан, нахъойги кинабго жо бихьулеблъун лъу­гьунаан.

В это время, показалось ему, мелькнул пред ним какой‑то странный образ человеческого лица.

Гьеб мехалъ, гьасда берда цебе цо инсанасул куцалда релълъунеб кинабалиго гӏажаибаб жо баккунги букӏун тӏагӏараб гӏадин ккана.

Думая, что это было простое обаяние сна, которое сейчас же рассеется, он открыл больше глаза свои и увидел, что к нему точно наклонилось какое‑то изможденное, высохшее лицо и смотрело прямо ему в очи.

Кидаго букӏунеб гӏадин макьилъ цебе чӏараб жо батилин хӏисабги гьабун, бералги цӏикӏкӏун цӏацӏцӏан балагьараб мехалъ гьасда, гӏемерго гӏазаб бихьараб гӏадаб бакъвараб гьомер абухъего тӏадеги къулун, битӏухъе бадибе балагьун чӏун бихьана.

Длинные и черные, как уголь, волосы, неприбранные, растрепанные, лезли из‑под темного, наброшенного на голову покрывала.

Халатаб ва тӏурчигӏан чӏегӏераб гьарш-гьаршараб кар тӏад реххараб бецӏаб кьералъул кӏазалъусан бакк-баккулеб бугоан.

И странный блеск взгляда, и мертвенная смуглота лица, выступавшего резкими чертами, заставили бы скорее подумать, что это был призрак.

Берзул балагьиялъул гӏажаибаб кунчӏиялъги, цӏацӏцӏараб гьормал хварав чиясул гӏадаб кӏкӏублъиялъги цебе тӏамураб гӏуждалъийин ккезабулеб букӏана.

Он схватился невольно рукой за пищаль и произнес почти судорожно: – Кто ты?

Цо жиндасан ихтиярго гьечӏого гӏадин гьас къан туманкӏги кодоб ккун, виххун гӏадин абуна: – Щив мун?

Коли дух нечистый, сгинь с глаз; коли живой человек, не в пору завел шутку, – убью с одного прицела!

Шайтӏан батани, тӏагӏа берда цебеса: чӏагояв чи ватани ригь гьечӏеб мехалъ гьабулеб буго махсаро – цохӏо речӏчӏараб жоялъ чӏвала дица мун.

В ответ на это привидение приставало палец к губам и, казалось, молило о молчании.

Гьесие жавабалъе гьаб гӏуждалъиялъ кӏутӏбузда килиш чӏвана, балагьараб мехалъ, сихӏ къотӏун чӏаян гьарулеб бугоан гьалъ.

Он опустил руку и стал взглядываться в него внимательней.

Гьав кверги гӏодобе биччан, цӏикӏкӏун кӏвар кьун балагьизе лъугьана гьалъухъ.

По длинным волосам, шее и полуобнаженной смуглой груди распознал он женщину.

Хала­таб каралъухги, горбохъги ва башадаб гьакӏкӏараб кӏубаб курмухги балагьун, гьасда гьай чужугӏаданлъи лъана.

Но она была не здешняя уроженка.

Амма гьай гьаб мухъалъул гӏадан йикӏинчӏо.

Все лицо было смугло, изнурено недугом; широкие скулы выступали сильно над опавшими под ними щеками; узкие очи подымались дугообразным разрезом кверху, и чем более он всматривался в черты ее, тем более находил в них что‑то знакомое.

Цадахъго гьалъул гьомер кӏкӏубго, унтиялъ, гӏазаб кьураб гӏадин бихьулеб букӏана; жанире ккарал кӏаркьабазул гӏатӏидал рукьби цере цӏутӏун рачӏун ругоан; къваридал берал гор гьабун гӏадин эххеде кӏичӏун чӏун ругоан; гьалъул гьормахъ цӏакъ балагьанагӏан цо кинабалиго жинда лъалеб, кибалиго жинда бихьараб гьомерлъун кколеб букӏана гьасда гьаб.

Наконец он не вытерпел и спросил: – Скажи, кто ты?

Ахир яхӏ гьабизеги кӏвечӏого гьикъана гьас гьалда: – Бице дуца, щий мун?

Мне кажется, как будто я знал тебя или видел где‑нибудь? – Два года назад тому в Киеве. – Два года назад… в Киеве… – повторил Андрий, стараясь перебрать все, что уцелело в его памяти от прежней бурсацкой жизни.

Дида мун лъалей йигин абун, цо киялиго йихьанин абун кколеб буго? – КӀиго лъагӏалица цее Киевалда йихьана дун дуда. – КӀиго лъагӏалица цебе... Киевалда я?.. – абуна Андрияс нахъойги, некӏо бурсаклъуда букӏараб гӏумруялъул ракӏалда хутӏараб оинаб жоялъул хӏисабги гьабулаго.

Он посмотрел еще раз на нее пристально и вдруг вскрикнул во весь голос: – Ты – татарка! служанка панночки, воеводиной дочки!.. – Чшш! – произнесла татарка, сложив с умоляющим видом руки, дрожа всем телом и оборотя в то же время голову назад, чтобы видеть, не проснулся ли кто‑нибудь от такого сильного вскрика, произведенного Андрием. – Скажи, скажи, отчего, как ты здесь? – говорил Андрий, почти задыхаясь, шепотом, прерывавшимся всякую минуту от внутреннего волнения. – Где панночка? жива ли еще она? – Она тут, в городе. – В городе? – произнес он, едва опять не вскрикнувши, и почувствовал, что вся кровь вдруг прихлынула к сердцу. – Отчего ж она в городе? – Оттого, что сам старый пан в городе. Он уже полтора года как сидит воеводой в Дубне. – Что ж, она замужем?

На­хъойги лъикӏ гьалъухъги балагьун, хабар гьечӏого буге-гьечӏеб гьаракьалъ ахӏун биччан тана гьас: – Мун татарай йиго! Панасул ясалъул, воеводасул ясалъул хъулухъчӏужулъун йикӏарай гӏадан йиго мун!.. – Ч-ш-ш! – ан гьаракь гьабуна татаралъ, сас къотӏун чӏаян гьарулеб куцалда цере квералги ккун, цадахъго черхго сородулаго цошинаб Андрияс гьабураб кутакаб гьара­кьалъ щивниги чи ворчӏунцин гьечӏодаян абун нахъехун бетӏерги балагьизабун. – Бицея, бице мун кин гьание ккарай? – абун абулеб букӏана Андрияс шурун, жанисан ракӏ гьалаглъиялъ къотӏун-къотӏун кколеб букӏараб хехаб гьаракьалъ. – Панночка кий йигей, чӏаго йигиш? – Гъой гьаний шагьаралда йиго. – Шагьаралда я? – ян абуна гьас, хӏалица ахӏун борчӏун ине бахъараб гьаракьги къотӏизабун, хабар гьечӏого тӏолго чорхол би рекӏелъе туркӏана гьасул. – Шагьаралда щай гьей йигей? – Щай гуреблъидал, живго херав панги шагьаралда вугелъул: лъагӏелгун башдаб балеб буго гъос Дубноялъул воевода лъун. – Росасе ун йигиш гьей?

Да говори же, какая ты странная! что она теперь?.. – Она другой день ничего не ела. – Как?.. – Ни у кого из городских жителей нет уже давно куска хлеба, все давно едят одну землю.

Бицеха ле, хех, мунго кинай гӏажаибай жо! Щиб гьабулей гьанже дой йигей?.. – КӀиго къо буго гьелъ щибниги жо кваначӏого. – Кин? – Некӏогоялдаса нахъе цониги шагьаралъул чиясухъ цохӏо кесекцин чадил гьечӏо, тӏолазго цебегоялдаса нахъе жибго ракь кунеб буго.

Андрий остолбенел. – Панночка видала тебя с городского валу вместе с запорожцами.

Андрий виххун хутӏана. – Панночкаялда мун сангаралъусан вихьун вуго цогидал запорожцазда цадахъ.

Она сказала мне: «Ступай скажи рыцарю: если он помнит меня, чтобы пришел ко мне; а не помнит – чтобы дал тебе кусок хлеба для старухи, моей матери, потому что я не хочу видеть, как при мне умрет мать.

Долъ абуна дида: – Йилълъа, инеги ун бахӏарчиясда абе: дун ракӏалда ятани, дихъе вачӏаян абун; ракӏалда гьечӏей ятани, кӏодое, дир эбелалъе чадил цо кесек кьеян гьаре, щаян абуни дида цебе эбелалъул хвел бихьизе бокьун гьечӏо дие.

Пусть лучше я прежде, а она после меня.

Цин дун хун лъикӏ, дой хадуй хва абе.

Проси и хватай его за колени и ноги.

Гьаре гьесда накабазда, хӏатӏазда хурхе гьасул.

У него также есть старая мать, – чтоб ради ее дал хлеба!»

Живго гьесулги йигейин херай эбел, гьелъие гӏолон кьеян гьаре чед!

Много всяких чувств пробудилось и вспыхнуло в молодой груди козака. – Но как же ты здесь? Как ты пришла? – Подземным ходом. – Разве есть подземный ход? – Есть. – Где? – Ты не выдашь, рыцарь? – Клянусь крестом святым! – Спустясь в яр и перейдя проток, там, где тростник. – И выходит в самый город? – Прямо к городскому монастырю. – Идем, идем сейчас! – Но, ради Христа и святой Марии, кусок хлеба! – Хорошо, будет.

ГӀемер батӏи-батӏиял рекӏел хӏалал рагъарана ва пархана козакасул бахӏараб каранзулъ. – Мун гьание кинха ячӏарай? – Ракьалда гъоркьан бугеб нухалъ ячӏана. – Ракьалда гъоркьан нух бугебишха? – Буго. – Киб бугеб? – Дуца дун къватӏий чӏвазайилариш, бахӏарчи? – Аллагьасул хъанчидалъун гьедула, къватӏий чӏвазайиларин абун! – КӀкӏалахъеги рештӏун, лъарги бахун, нуцӏцӏи бугеб бакӏалъуб буго. – Битӏухъе шагьаралдейиш унеб? – Битӏухъе шагьаралъул монастыралде уна. – Рилълъа, гьаб сагӏаталъ рилълъа! – Амма ГӀиса аварагасул цӏаралдалъун, гьесул эбел Марьямил цӏаралдалъун гьарула цо кесек чадил абун! – Лъикӏ буго, букӏинабила.

Стой здесь, возле воза, или, лучше, ложись на него: тебя никто не увидит, все спят; я сейчас ворочусь.

Гьале гьаб гьакида аскӏой чӏа, ялъуни гьакида жаний егун лъикӏ: мун гӏадамасдаги йихьиларо, тӏолгоял кьижун руго; дун гьаб параялъ нахъ вуссина.

И он отошел к возам, где хранились запасы, принадлежавшие их куреню.

Гьединги абун гьав, жидер куреналъул сурсат лъурал гьаказдехун вилълъана Гьасул ракӏ букӏана теркӏелеб.

Сердце его билось. Все минувшее, все, что было заглушено нынешними козацкими биваками, суровой бранною жизнью, – все всплыло разом на поверхность, потопивши, в свою очередь, настоящее.

Цебехун араб щинаб жо, гьал козаказ гьанир чӏван ругел къаяз, хъачӏаб кьалулаб яшавалъ рекӏелъ бахчизабураб щинаб жо, цадахъго тӏаде баккун чӏана, гьаб параялъ бугеб щинаб жоги жаниб гъанкъизабун. Ралъдал чӏегӏераб тӏиндасан гӏадин яккун чӏана гьасда цее чӏухӏарай гӏадан.

Опять вынырнула перед ним, как из темной морской пучины, гордая женщина. Вновь сверкнули в его памяти прекрасные руки, очи, смеющиеся уста, густые темно‑ореховые волосы, курчаво распавшиеся по грудям, и все упругие, в согласном сочетанье созданные члены девического стана.

ЦӀидасан кунчӏана гьасул рекӏелъ гӏажаибго берцинал кверал, берал, белъулеб бугеб кӏал, карачалахун карандаса гӏодобе далараб ризаб бецӏаб, цӏулакьодал кьераб рас, гьединго цӏурал, цоцалъ рекъарал ясалъул ру­кӏине кколел лугби. Йохъ, гьесул рекӏелъ гьел ссун рукӏун гьечӏо, тӏагӏун рукӏун гьечӏо, гьел, цогидал гуч бугел рекӏел хӏалазе бакӏги тун, заманалъе дорегӏан цӏан чӏун рукӏун руго.

Нет, они не погасли, не исчезли в груди его, они посторонились только, чтобы дать на время простор другим могучим движеньям; но часто, часто смущался ими глубокий сон молодого козака, и часто, проснувшись, лежал он без сна на одре, не умея истолковать тому причины.

Амма гьез мехмехалда цӏакъ гӏемерго гӏолохъанав козакасул макьу биххизабулеб букӏана. Гьедин мех-мехалда кьижаралъуса ворчӏун гьев гьалъул магӏнаго бичӏчӏуларого макьу гьечӏого вегун вукӏунев вукӏана босада.

Он шел, а биение сердца становилось сильнее, сильнее при одной мысли, что увидит ее опять, и дрожали молодые колени.

Гьав вилълъанагӏан цӏикӏкӏун теркӏелебго теркӏелеб букӏана гьасул ракӏ, гьадай нахъойги йихьизе йигин абураб цохӏого цо пикруялъ, гьасул бахӏарал накаби рукӏана сородилел.

Пришедши к возам, он совершенно позабыл, зачем пришел: поднес руку ко лбу и долго тер его, стараясь припомнить, что ему нужно делать.

Гьаказда аскӏове щвараб мехалъ гьасда щиб гьабизе вачӏаравали кӏочонго тана: надалда кверги чӏван гӏемераб мехалъ лъулъана гьас гьаб, гьабизе букӏараб жо ракӏалде бачӏинабизе кӏуларого.

Наконец вздрогнул, весь исполнился испуга: ему вдруг пришло на мысль, что она умирает от голода.

Ахир туркӏунги вахъун, гьав квешго хӏинкъана; хабар гъечӏого гьасда дой якъуца холей йигин абураб жо ракӏалде бачӏана.

Он бросился к возу и схватил несколько больших черных хлебов себе под руку, но подумал тут же, не будет ли эта пища, годная для дюжего, неприхотливого запорожца, груба и неприлична ее нежному сложению.

Вортун ун гьакидегун гьас кӏутӏун къвалакь цо чанго чӏегӏераб чед ккуна – амма гьаб бакӏалъубго ракӏалде ккана гьасда, кванил батӏалъиго гьабуларев залимав запорожцасе рекъараб гьаб квен, долъул хӏеренаб черхалъе хъачӏаб ва рекъечӏеб букӏинародай абун.

Тут вспомнил он, что вчера кошевой попрекал кашеваров за то, что сварили за один раз всю гречневую муку на саламату, тогда как бы ее стало на добрых три раза.

Гьанже ракӏалде щвана гьасда сон кошевой, лъабго нухалъниги каша гьабизе гӏураб буге-гьечӏеб ханждал кашаги гьабун, ханжу тӏагӏинабун бугин абун кашеваразде вагъулев вукӏаравлъи.

В полной уверенности, что он найдет вдоволь саламаты в казанах, он вытащил отцовский походный казанок и с ним отправился к кашевару их куреня, спавшему у двух десятиведерных кабанов, под которыми еще теплилась зола.

Хьагазда жаниб гӏураб каша батилин абураб жоялда ракӏги чӏезабун, гьев, инсул сапаралде босулеб хьагги къватӏибе бахъун, жиги гъоркь хинлъулаго рахъуги букӏараб кӏиго анцӏ-анцӏ ведро унел хьагазда аскӏов кьижун вукӏарав жидер куреналъул кашеварасухъе ана.

Заглянувши в них, он изумился, видя, что оба пусты.

КӀиябго хьаг чӏобоголъун батараб мехалъ, гьав виххун хутӏана.

Нужно было нечеловеческих сил, чтобы все это съесть, тем более что в их курене считалось меньше людей, чем в других.

Инсанасулъ букӏунареб гуч къваригӏинаан гьагъабгонияб же квине, хасго гьазул куреналда цогидал куреназдаса гӏадамал дагь ругеб мехалъ.

Он заглянул в казаны других куреней – нигде ничего.

Гьав цогидал куреназул хьагазухъе ваккана, гьенибги батичӏо шибниги жо.

Поневоле пришла ему в голову поговорка: «Запорожцы как дети: коли мало – съедят, коли много – тоже ничего не оставят».

Жиндасаго ихтиярго гьечӏого гӏадин бачӏана гьесул ракӏалде: «Запорожцал лъимал гӏадал чагӏи руго: дагь бугони – кванала, гӏемер бугониги щибниги нахъе жо толаро» – абураб кици.

Что делать?

Щиб гьабилеб?

Был, однако же, где‑то, кажется, на возу отцовского полка, мешок с белым хлебом, который на-шли, ограбивши монастырскую пекарню.

Амма, кибалиго инсул полкалъул гьакида, монастыралъул чед бежулеб бакӏ тала гьабураб мехалъ батараб хъахӏаб чадил цӏураб хъап букӏана.

Он прямо подошел к отцовскому возу, но на возу уже его не было: Остап взял его себе под головы и, растянувшись возле на земле, храпел на все поле.

Гьав битӏухъе инсул гьакиде аскӏове вилълъана, амма доб гьакида батичӏо: къаданиб хъапги лъун гьаб бакӏалъубго аскӏов гӏодов вегун Остапица хунхуниялъ тӏолго авлахъ тӏаде босизе гьабулеб бугоан.

Андрий схватил мешок одной рукой и дернул его вдруг так, что голова Остапа упала на землю, а он сам вскочил впросонках и, сидя с закрытыми глазами, закричал что было мочи: «Держите, держите чертова ляха! да ловите коня, коня ловите!» – «Замолчи, я тебя убью!» – закричал в испуге Андрий, замахнувшись на него мешком.

Цояб квералъги ккун гьас, хабар гьечӏого, хъап цӏцӏан биччан тана; Остапил бетӏер танкан гӏодобе бортана, гьеб мехалъ гьав макьилъго тиршун тӏадеги вахъун гӏодовги чӏун, къаншун бералгун буге-гьечӏеб хӏалалъ ахӏдезе лъугьана: «Кквей, кквей шайтӏадул ляхав, чу кквей ле, чу кквей!» – «Сас къотӏизабе, чӏван реххила дица мун!»– абун ахӏдон биччан тана Андрияс хӏинкъун, гьасдехун хъапги хьвагӏезабун.

Но Остап и без того уже не продолжал речи, присмирел и пустил такой храп, что от дыхания шевелилась трава, на которой он лежал.

Амма Остапица гьас абичӏониги къотӏизабуна калам, гӏодовги вуссун жив тӏад вегараб хер шуршузабулеб куцалда хунхуни бахъинабуна гьас.

Андрий робко оглянулся на все стороны, чтобы узнать, не пробудил ли кого‑нибудь из козаков сонный бред Остапа.

Остапил макьилъ гаргадиялъ козаказул шивниги чицин ворчӏизавичӏодаян абун Андрий хӏинкъадго сверух бала-гъалагьана.

Одна чубатая голова, точно, приподнялась в ближнем курене и, поведя очами, скоро опустилась опять на землю.

Абухъего аскӏобегӏан бугеб куреналъул цоялъусан цо каралаб бетӏер борхунги бачӏун, сверухъги балагьун, хехабго заманалда гӏодобе цӏан ана.

Переждав минуты две, он наконец отправился с своею ношею.

Цо-кӏиго минуталъги чӏун гьав, ахир, жиндир юкги баччун, ана.

Татарка лежала, едва дыша. – Вставай, идем!

ХӀинкъиялъ хӏалица хӏухь бахъулаго егун йигоан татарай. – Яхъа, рилълъинин!

Все спят, не бойся!

Киналго кьижун руго, хӏинкъуге!

Подымешь ли ты хоть один из этих хлебов, если мне будет несподручно захватить все? Сказав это, он взвалил себе на спину мешки, стащил, проходя мимо одного воза, еще один мешок с просом, взял даже в руки те хлеба, которые хотел было отдать нести татарке, и, несколько понагнувшись под тяжестью, шел отважно между рядами спавших запорожцев. – Андрий! – сказал старый Бульба в то время, когда он проходил мимо его.

ТӀолго дица баччизе санагӏалъи ккечӏони, гьал чадазул цоябгӏаги босизе хӏал кӏвелариш дуда? – Гьагъадинги абун, гьас жиндирго мугъзада хъапал лъуна, цо гьакида аскӏосан унаго, мочол хапги реххана гьас мугъзаде тӏаде, татаралъухъе раччизе кьелин абун ракӏалда букӏарал чадалгицин ккуна гьас къвалакье, гьеб хӏалалда тӏад баччараб жоялъул бакӏлъиялъ къулизеги гьавун бахӏарчилъиялда вилъана гьав кьижарал запорожцазул мухъазда гьоркьосан. – Андрий! – абун бахъана херав Бульбал гьаракь, гьав аскӏосан къотӏун унаго.

Сердце его замерло.

Гьасул ракӏ цӏоро-гъорон хутӏана.

Он остановился и, весь дрожа, тихо произнес: – А что? – С тобою баба!

Сихӏ къотӏун чӏезеги чӏун, цадахъго черхго сородулаго гьас бигьа гьабун, – Щиб дуе? – ян абуна. – Дуда цадахъ чӏужугӏадан йихьула!

Ей, отдеру тебя, вставши, на все бока!

Валлагьи дица мун, тӏа-де вахъараб мехалъ, квешго вухила, хьалбал гъурила дица дур!

Не доведут тебя бабы к добру! – Сказавши это, он оперся головою на локоть и стал пристально рассматривать закутанную в покрывало татарку.

ЧӀужугӏадамалъулгун гьоркьоблъиялъ мун лъикӏлъиялде вачинаро! – Гьебги абун, гъажалда бетӏерги лъун, тӏад жо жемарай татаралъухъ балагьизе лъугьана лъикӏ.

Андрий стоял ни жив ни мертв, не имея духа взглянуть в лицо отцу.

Жив чӏагойиш вугев, хуниш вугевали лъаларого, инсул бадиве валагьизе хӏал гьечӏого хутӏана чӏаралъувго Андрий.

И потом, когда поднял глаза и посмотрел на него, увидел, что уже старый Бульба спал, положив голову на ладонь.

Цинги борхун бетӏергун балагьараб мехалъ, хъаталда тӏад бетӏерги лъун кьижун ккун вихьана херав Бульба.

Он перекрестился.

Гьас аллагьасе шукру гьабуна.

Вдруг отхлынул от сердца испуг еще скорее, чем прихлынул.

Хабар гьечӏого гьасул рекӏелъа хӏинкъи, бачӏарабгӏан хех, инеги ана.

Когда же поворотился он, чтобы взглянуть на татарку, она стояла пред ним, подобно темной гранитной статуе, вся закутанная в покрывало, и отблеск отдаленного зарева, вспыхнув, озарил только одни ее очи, помутившиеся, как у мертвеца.

Татаралъухъ балагьизейин абун кьурун вуссараб мехалъ, гьасда гьай бецӏаб кьералъул ганчӏил статуя гӏадин цадахъго черхалда шаршавги жемун цее чӏун йихьана, рикӏкӏада бугеб цӏадуца кунчӏи речӏчӏизабураб мехалъ гьалъул хварав чиясул гӏадин рагъаричӏого чӏарал жалго берал рихьана.

Он дернул за рукав ее, и оба пошли вместе, беспрестанно оглядываясь назад, и наконец опустились отлогостью в низменную лощину – почти яр, называемый в некоторых местах балками, – по дну которой лениво пресмыкался проток, поросший осокой и усеянный кочками.

Гьас гьалъул къвал туркӏана, цинги кӏиялго цадахъ, нахъе-нахъеги балагьулаго, рилълъана гьал, ахир, цинги лабаллъи ккун цо гӏодобе ккараб расалъиялда жанире щвана, – тӏубараб кӏал гӏадинаб бакӏ бугоан гьаб; гьелъул тӏиндаса гӏебеде кӏухӏалго шурулеб, рагӏаллъабаздасан гӏебеде херги бижараб, бакӏ-бакӏал къвакӏалабазулги цӏураб лъар бугоан.

Опустясь в сию лощину, они скрылись совершенно из виду всего поля, занятого запорожским табором.

Гьеб кӏкӏаланире рештӏараб ме­халъ, запорожцазул аскаралъ ккураб тӏолго авлахъалъул берда цереса тӏагӏана гьал.

По крайней мере, когда Андрий оглянулся, то увидел, что позади его крутою стеной, более чем в рост человека, вознеслась покатость. На вершине ее покачивалось несколько стебельков полевого былья, и над ними поднималась в небе луна в виде косвенно обращенного серпа из яркого червонного золота.

Нахъехун вуссун балагьараб мехалъ Андриясда гӏадамасул черхалдаса борхатаб къед гӏадин чӏараб лабаллъи бихьана; гьелъул тӏогьиб цо чамго харил сумал рукӏана хьвагӏелел, гьездаги тӏад канбагӏараб меседил гьабураб кӏичӏун чӏараб нилъ гӏадин бор­хун инеб моцӏ букӏана.

Сорвавшийся со степи ветерок давал знать, что уже немного оставалось времени до рассвета.

Авлахъалдасан речӏчӏун бачӏунеб гьороца рогьине дагьаб гурони заман хутӏун гьечӏолъиялъул бицунеб букӏана.

Но нигде не слышно было отдаленного петушьего крика: ни в городе, ни в разоренных окрестностях не оставалось давно ни одного петуха.

Амма рикӏкӏадасанги рагӏулеб хӏелкил гӏегӏедиялъул гьаракь кибниги рагӏулеб букӏинчӏо; я шагьаралда, я тӏотӏораб, талагьабураб сверухълъуда цебегоялдаса нахъего хутӏун букӏинчӏо цониги хӏелеко.

По небольшому бревну перебрались они через проток, за которым возносился противоположный берег, казавшийся выше бывшего у них назади и выступавший совершенным обрывом.

Цо гьитӏинабго чӏалудасан гьаз лъар бахана; гьелъул хъитӏ гӏадин чӏараб добаб рагӏал нахъехун хутӏараб рагӏалдаса борхатаб бугоан.

Казалось, в этом месте был крепкий и надежный сам со-бою пункт городской крепости; по крайней мере, земляной вал был тут ниже и не выглядывал из‑за него гарнизон.

Гьеб бакӏалда шагьаралъул щулалъабазул жибго бищунго щулияб ва мугъ чӏвазе бегьулебаб бугилан кколаан; гьенисан бугеб ракьул сангар лъухъаб букӏиналъ ва гьелда нахъасан гарнизон баккулеб гьечӏолъиялъ бицунеб букӏана гьелъул щулалъиялъул.

Но зато по-дальше подымалась толстая монастырская стена.

Амма цо дагьаб добегӏан борхатго баккун монастыралъул биццатаб къед бихьулаан.

Обрывистый берег весь оброс бурьяном, и по небольшой лощине между им и протоком рос высокий тростник, почти в вышину человека.

Киса-кибего гӏодобе балагьараб рагӏалда чӏахӏ бижуз бугоан, ва кӏудияб гуреб жаниблъиялдаса гӏебеде борхатаб, гӏадамасул борхалъуде гӏунтӏулеб нуцӏцӏи бижун бихьулаан.

На вершине обрыва видны были остатки плетня, отличавшие когда‑то бывший огород. Перед ним – широкие листы лопуха; из‑за него торчала лебеда, дикий колючий бодяк и подсолнечник, подымавший выше всех их свою голову.

Рагӏаллъуда тӏад чолол хутӏелал рихьулаан, гьез бицунеб букӏана гьаниб кидаялиго огород букӏун батиялъул, гьезда цебе гӏебал хванхитӏанххал рукӏана, гьездаги нахъасан баккун чӏун ччути, заз ва бакъдебусс бугоан. Гьалъ бугоан бетӏер киназдаго тӏасан баккизабун.

Здесь татарка скинула с себя черевики и пошла босиком, подобрав осторожно свое платье, потому что место было топко и наполнено водою.

Гьаний татарай, хӏатӏида ретӏун рукӏарал мачуалги рахъун, цӏодорлъиялда ретӏелги эххеде цӏан гӏицӏго хӏатӏалгун йилълъана, щаян абуни гьаб бакӏ лълъел цӏун букӏана ва хӏаршулъ хӏатӏал къалел рукӏана.

Пробираясь меж тростником, остановились они перед наваленным хворостом и фашинником.

Нуцӏцӏидулъан рилъунги ун, гьал тӏатӏала бараб ва гулал гьабураб хьопол гъониялда цере чӏана.

Отклонив хворост, нашли они род земляного свода – отверстие, мало чем большее отверстия, бывающего в хлебной печи.

Хьопги добегӏан цун балагьараб мехалъ, гьазда ракьул кӏамуриялъул сураталда гьабураб каратӏ бихьана: гьаб каратӏ чед бежулеб корол кӏалтӏуялдаса дагьабго гурони цӏикӏкӏун букӏун батиларо.

Татарка, наклонив голову, вошла первая; вслед за нею Андрий, нагнувшись сколько можно ниже, чтобы можно было пробраться с своими мешками, и скоро очутились оба в совершенной темноте.

Бетӏерги къулизабун, татарай цее-цее жание лъугьана. ТӀад раччарал хапалги гьвинедухъ, кӏванагӏан къулизеги къулун, Андрийги лъугьана картӏиниве, хехабго заманалда жаниб кӏиялго тӏубараб бецӏлъукье ккана.